skurlatov (skurlatov) wrote,
skurlatov
skurlatov

Category:

Герман Смирнов — мой вдохновитель, учитель и друг 1

Одна из светлых страниц моей жизни — работа в редакции журнала ЦК ВЛКСМ «Техника-молодежи» в конце 1960-х и во второй половине 1980-х годов. Оба раза я там оказывался после того, как меня изгоняли из рядов КПСС, и коллектив журнала, возглавляемый фантастически-самобытным Василием Дмитриевичем Захарченко, принимал меня и помогал врачевать полученные раны. Нас в редакции объединяло стремление продвинуть наш народ на ведущие позиции в мире. Мы считали необходимым зарядить подрастающие поколения тем порывом научно-технической экспансии, благодаря которому наша страна захватила первенство в космосе, в вооружениях, в ряде областей математики, физики, химии и т.д. Знание - орудие могущества и процветания, мы были одержимы новыми идеями учёных и инженеров. И мы, единомышленники, резонировали друг с другом, были как семья.

Попал я в штат с подачи Юрия Михайловича Медведева — я после истории с моими тезисами «Устав нрава» (1965) и разжалования в гонимого переключился на работу с информацией и готовил много рефератов для реферативных журналов «Новости науки и техники», «Физика», «Математика», «Биология», «Астрономия» и стремился пропагандировать научно-технические достижения и параллельно публиковался в научно-популярных журналах. Юрий оценил мои устремления и однажды сказал - «А не хочешь поработать у нас в «Технике-молодежи»»? Он разъяснил, что режим работы вполне свободный, ибо главное — творческая отдача. Я согласился. Тогда Юрий пошел к главному редактору Захарченко, тот изъявил желание поговорить со мной. После общего знакомства и повествования о моих осложнившихся отношений с властями он проникся ко мне симпатией и рассказал, что только что вернулся из Парижа, и там ему вручили буклет о скорочтении. «Что это такое, не слыхал?» - спросил он у меня. «В первый раз слышу». «А не мог бы разобраться с эти буклетом и сделать заметку, что это такое?». Я согласился и на следующий день принёс ему статью «Чтение вскачь», которую он, прочитав, сразу отправил в номер, а меня зачислил «литсотрудником», чтобы не согласовывать моё принятие на работу с начальством. Устно он мне объяснил, что я заслуживаю возглавить отдел, но пока не надо дразнить гусей, а с должности уже работающего сотрудника редакции потом легче будет провести меня через кураторов ЦК ВЛКСМ на как бы «номенклатурную» должность. Так что я потом работал в редакции, сняв партийный строгач, заведующим отделом рабочей молодёжи и затем научным редактором.

Коллектив подобрался почти идеальным, жили мы насыщенно, есть что вспомнить, и моим непосредственным начальником и заодно наставником и учителем и собеседником стал уникальный человек — заместитель главного редактора Герман Владимирович Смирнов. Он — не просто классик научной-технической журналистики, а подлинный мудрец-интеллектуал. Каждая беседа с ним — россыпь парадоксальных, но верных суждений, стимул творческого осмысления.

Он подарил мне две последние написанные им толстенные книги «Русский сфинкс» (2010) и «Мир был для нас калейдоскопом...» (2012). Обе — сокровищницы мыслей, наблюдений, иногда неожиданных оценок, буду их ещё долго осваивать и использовать при создании персональных визиток информационно-мониторящей системы Панлог (http://panlog.com). Вторая — мне вообще как родная. Герман Владимирович сделал то, что я сам мечтал бы сделать — выразить наш неповторимый вдохновенный «технико-молодежневский» этос. Не раз буду обращаться к этим воспоминаниям, которые воспринимаю как свои, причем кое в чем могу их дополнить. Пока — как эта книга выглядит, и первые её страницы, которые, кстати, самоценны как важнейший исторический источник о развитии отечественной научно-популярной журналистики и о ряде известных учёных-авторах, материалы которых приходилось готовить к печати:

«СМИРНОВ Герман. Мир был для нас калейдоскопом. - Москва: Издательство МБА, 2012. - 720 стр. - Тираж 200 экземпляров

20130221 СМИРНОВ Герман Калейдоскоп обложка (456x640) СМИРНОВ Герман Калейдоскоп титул (389x600)

 
                                     ОГЛАВЛЕНИЕ
Предисловие…………………………………………..  3
 
Часть I. Родом из «Техники – молодёжи»…    5  
Глава 1. Как я попал в «Технику – молодёжи»……    7                                             
Глава 2. Говорим «Захарченко» — подразумеваем:                                      
              «Техника – молодёжи» ……………………  29
Глава 3. Редакторы особого назначения…………… 65                      
Глава 4. Где коллеги удалые?..................................... 84
Глава 6. Инверсор — значит преобразователь…… 130
                                                    
Часть II. Самое  интересное, что может дать жизнь…………………………149
Глава 1. Рядом с генералами дальше видно………  151                
Глава 2. Разговоры с великими……………………..176                       
Глава 3. О  милых спутниках ……………………… 212                                    
Глава 4. Встречи и эпизоды………………………    258                                      
                                                          
Часть III. Отец есть отец……………………  291    
Глава 1. Министры и эсминцы………………………293                                      
Глава 2.Так началась для меня война……………… 306                           
Глава 3. Отцовы  разговоры…………………………319                              
                                                                                                                                                                             
Часть IV. Десять статей с постскриптумами.... 355              
Глава 1. Потомство ответит за всё………………… 357                     
Глава 2. России сердце не забудет………………… 379                        
Глава 3. За кулисами атомного проекта……………417    
Глава 4. Центральная фигура ХХ века……………  454                 
Глава 5. Здравствуйте, здравствуйте, товарищ Константин…………………………………482
Глава 6. Русское слово……………………………… 493                                                       
Глава 7. Левиафан, или материя, форма и власть государства ………………………513
Глава 8. Как советские редакторы правили Менделеева……………………… 522                            
Глава 9.Осталось только сесть и написать ………   534                     
Глава 10. Маршал Тухачевский — портрет без ретуши ………………………………  547
 
Часть 5. … и именно мы стоим в центре жизни   
                        (Из дневников)
……………………  571
Глава 1. Первая пятилетка: 1964–1969 …………… 573           
Глава 2. Вторая пятилетка:1970–1974  …………… 615         
 Глава 3. Третья пятилетка: 1975–1979 …………… 651

/АННОТАЦИЯ: Трудно определить жанр, в котором написана книга. Это не мемуары, не эссе, не дневники, хотя в ней есть элементы и того, и другого, и третьего. Но собранные вместе все эти материалы с яркой и необычной стороны освещают то радостное и яркое время, которое для сотрудников журнала «Техника - молодёжи» отнюдь не было эпохой застоя. Напротив, редакторы и авторский актив этого популярнейшего советского издания, возглавляемого знаменитым Василием Захарченко. жили на­пряжённой духовной жизнью, в которой было всё: напряжённая работа и блаженное ничегонеделание, духовные искания и денежные интересы, смелые озарения и каж­додневная рутина, веселье и грусть, смех и слёзы. И об этой жизни Герман Смирнов, отдавший журналу семнадцать лет (1961-1978), рассказывает серьёзно, интересно, парадоксально и весело/

/стр. 3:/ Предисловие

Самая большая ценность жизни - это даруемое нам при рождении ВНИМАНИЕ, которое мы по своему произволу можем обращать на то или иное явление окружающего мира. Только обращая внимание, можно чему-то удивиться, чем-то заинтересоваться, что-то полю­бить, чему-то научиться, чем-то стать! Ведь и любовь, в сущности, исключительное, сосредоточенное, страстное внимание. Да что там говорить - мы сами, наша личность не что иное, как сохранившийся в нашей душе отпечаток всего того, на что мы обращали внимание в своей жизни.

На склоне лет, оглядываясь на события полувековой давности, я вижу десятки людей, своих СОВРЕМЕННИКОВ, которым выпало жить и действовать в мире одновременно со мной. Каждый из них меня поразил, то есть привлёк моё внимание, и навсегда запомнился, кто глубокой мыслью, кто редким фактом, кто парадоксом, кто даже своим необычным, оригинальным обликом. Они в какой-то степени сформировали меня, стали частью меня самого и навсегда остались теми милыми спутниками, о которых так прекрасно написал некогда Василий Андреевич Жуковский. «О милых спутниках, которые наш свет своим сопутствием для нас животворили, не говори с тоской: их нет; но с благодарностию: были».
Герман СМИРНОВ

/стр. 5:/ ЧАСТЬ I
РОДОМ ИЗ «ТЕХНИКИ - МОЛОДЁЖИ»


Оглядываясь назад, с полувековой дистанции я вижу, что на заре моей деятельности мне посчастливилось работать в компании самых интересных людей, каких я когда-либо встречал в жизни. Семнадца­тилетие, отданное мной «Технике - молодёжи» в эпоху, кощунствен­но именуемую ныне «годами застоя», сохранилось в моей памяти как время напряжённой духовной жизни, которой жили талантливые, образованные, трудолюбивые люди. В ней было всё - напряжённая работа и блаженное ничегонеделание, духовные искания и денежные интересы, смелые озарения и каждодневная рутина, веселье и грусть, смех и слёзы.

/стр. 7:/ Глава 1
КАК Я ПОПАЛ В «ТЕХНИКУ - МОЛОДЁЖИ»

Оба мои родители происходят из Вологодской губернии. Отец Смирнов Владимир Васильевич (1905-1987) родился в семье сель­ского кузнеца, потом кочегара железнодорожной водокачки. Мать Смирнова (Прядилыцикова) Зоя Ивановна (1910-1994) - дочь вологодского повара. Отец после окончания Ленинградского По­литехнического Института и Военно-морской академии работал в судостроительной промышленности. До 1938 года проектировал турбинные установки для первых советских эсминцев, потом тог­дашний нарком И.Ф. Тевосян перевёл его в Москву для работы в Наркомсудпроме. Отец делал быструю карьеру: около года рабо­тал в Италии на фирме «Ансальдо», входил в состав экономиче­ской делегации, направленной в Германию в ноябре 1939 года, в 1942 году был командирован в США для работы в Государствен­ной закупочной комиссии Союза ССР. К этому времени у него уже была большая семья - дочери Лия и Елена (1931 и 1940 годов рож­дения) и сын Герман (1936 года рождения). После войны отец ра­ботал в аппарате Минсудпрома, был начальником главка и членом коллегии Министерства. С 1957 по 1969 год возглавлял КБ «Винт». Его последней работой на ниве отечественного судостроения был самый мощный в мире винт регулируемого шага для первого совет­ского газотурбохода «Парижская коммуна».


** *
В 1943 году я поступил в среднюю школу при советском посоль­стве в Вашингтоне, где учился до 3-го класса. Потом отца перевели в Нью-Йорк, здесь я учился в школе при Амторге. А в 1947 году после возвращения семьи в Москву закончил 4-й класс в московской шко­ле № 662, где, проучившись три года, закончил в 1950 году 7-й класс. В этом году отцу дали новую квартиру на Таганке, и мне пришлось /стр. 8:/ перевестись в другую школу. Именно здесь в школе № 622 началась для меня новая исполненная метаний внутренняя жизнь.

Всё началось с того, что один из моих школьных товарищей по 662 школе - он был художественно одарён и учился в какой-то сту­дии - сводил меня в Третьяковскую галерею. Помню, меня тогда больше всего потрясла картина Александра Иванова «Явление Хри­ста народу» и развешенные рядом с ней несколько десятков этюдов и эскизов. Яркость, свежесть и сочность красок, совершенство иванов­ского рисунка до сих пор вызывают во мне чувство радостного изум­ления, а тогда, шестьдесят лет назад мне захотелось узнать как мож­но больше об этой картине и о судьбе создавшего её мастера. Потом другие картины и художники заинтересовали меня, я стал покупать книги о художниках, собирать открытки и репродукции; подумывал о том, чтобы стать специалистом по истории русской живописи. Но вскоре новое увлечение захватило меня.

Мой другой товарищ уже из новой школы, высокоодарённый Леонид Евсеев как-то раз предложил мне записаться в химический кружок при Московском университете. Кружок этот собирался по вечерам в химической лаборатории МГУ на Моховой улице, вели его старшекурсницы или аспирантки университета. Они не мучили нас формулами и выкладками, а учили практической работе с лабо­раторным оборудованием, показывали эффектные опыты (мне осо­бенно запомнился опыт по выплавке металлического хрома из окиси с помощью алюминиевого порошка в керамическом тигле), давали нетривиальные задачи по химии. Химия тогда настолько захватила меня, что во время летних каникул после 8-го класса я самостоятель­но проштудировал курс этой науки за 9-й и 10-й классы и стал во мнении нашей учительницы химии признанным корифеем. И, конеч­но же, стал всерьёз готовиться к поступлению на химфак МГУ.

Меня сбил с толку отец. В годы его молодости самой модной дис­циплиной была радиотехника, которой он увлекался любительски. И хотя его судостроительная карьера сложилась весьма удачно, тайное преклонение перед радио, по-видимому, осталось в нём на всю жизнь. Когда я оканчивал 10-й класс, отец посеял в моей душе сомнения в отношении химии. «Ну что ты будешь сидеть в лаборатории какого-нибудь электродного завода и возиться с ядовитыми реактивами, -говорил он мне. - Это всё вчерашний день. Надо выбрать специ­альность, которая будет ведущей в ближайшее время». Он залёг на диван, обложился всевозможными справочниками и через некоторое /стр. 9/ время пришёл к выводу: самым перспективным направлением в бли­жайшие годы будет автоматика и телемеханика. После этого выбор института уже не представлял трудностей: в Московском энергети­ческом институте готовили инженеров по этой специальности!

Никаких мучений с поступлением у меня не было: окончив школу с золотой медалью, я легко прошёл собеседование и в начале июля 1953 года был зачислен на 1 курс факультета электровакуумного приборостроения - ЭВПФ.

Но мы не обратили внимания на одну тонкость: первые два кур­са в МЭИ были общеобразовательными, а распределение по специ­альностям производилось только на третьем курсе. Проучившись два года и подав заявление на вожделенную автоматику и телеме­ханику, я с негодованием узнал, что моё заявление не удовлетворе­но, и меня направляют в группу светотехников. На всём факультете эта специальность считалась почему-то самой непрестижной. Как у отца профессия химика почему-то отождествлялась с электродным заводом, так и мы связывали профессию светотехника исключитель­но с уличными фонарями. Перспектива всю жизнь возиться с элек­тролампами и столбами для фонарей вывела меня из себя. Я пошёл скандалить в деканат, что было крайне неосмотрительно: декан и его зам были именно светотехниками. Сначала они объясняли мне, что светотехника - весьма достойная и перспективная отрасль, но, видя, что я закусил удила и ничего не соображаю, сказали: «Ладно, прихо­ди в конце августа. Мы постараемся перевести тебя на автоматику и телемеханику»...

Когда в двадцатых числах августа 1955 года я после каникул по­явился в деканате, зам декана сказал: «Ничего не получилось. Ты остаёшься на светотехнике». У меня позеленело в глазах, и я неосто­рожно заявил: «Я не пойду на светотехнику, я лучше уйду из инсти­тута». «Не уйдёшь»... - равнодушно протянул зам декана. Только вы­йдя от него, я понял всю безнадёжность моего положения. Был конец августа, приём в институты, куда можно было бы уйти, уже закон­чился, деваться мне было действительно некуда...

Здесь сильнейшую поддержку оказала мне мать. Узнав, как обо­шёлся со мной деканат, она решительно сказала: «Нет, оставаться там после этого нельзя!». В тот же вечер она поговорила с отцом, кольнув его тем, что именно он сбил меня спонталыку своими разговорами об автоматике и телемеханике. «Есть у тебя связи, чтобы перевести Германа в другой институт?» - спросила она. «Если только в Кора/10/блестроительный...» - протянул он. И уже через день мы едем с ним На «Красной стреле» в Ленинград. План у отца был неплохой: со вто­рого курса МЭИ перевести меня на третий курс Конструкторского факультета корабелки, готовившего специалистов по мижно-торпед-ному вооружению.

Я, в принципе, не возражал: мины и торпеды - это поинтереснее безликих автоматов и телемеханизмов. Но, увы, здесь нас постигла неудача. Декан конструкторского факультета Б. Штафинский сказал, что для учёбы на третьем курсе его факультета нужно пройти засе­кречивание, которое длится около года, поэтому он может принять меня в порядке перевода только на 2-й курс. Тут я призадумался: терять год мне не хотелось, но что оставалось делать. Спросил отца: «А что на машиностроительном факультете?». «Там проще, - сказал он. - Деканом там профессор Моисеев, старый турбинист, с которым я до войны работал в КБ. Поедем, я с ним поговорю».

Мы приехали в Кораблестроительный институт на Лоцманский переулок, 3. Профессор Моисеев в эти последние августовские дни исполнял обязанности ректора и принимал посетителей в его ка­бинете. Пока я сидел в приёмной, отец был сразу принят Моисее­вым на правах старого сослуживца. Выйдя от него, отец сказал: «На Машфаке распределение по специальностям и засекречивание про­водится после третьего курса, поэтому тебя могут взять сейчас на третий курс, но из-за разницы в программах тебе в течение семестра необходимо доедать несколько экзаменов и сделать несколько курсо­вых проектов и работ. Решай сам, идти ли снова на второй курс или досдавать. «Лучше досдам», - сказал я. Мы вернулись в Москву, я со­брал вещи и 1 сентября 1955 года объявился в стенах Ленинградского кораблестроительного института. Забыв искусствоведение, химию, автоматику и телемеханику, я решил больше не кобениться, а пойти по стопам отца и после 3-го курса специализироваться по паровым и газовым турбинам. И не подозревал я тогда, что и этому моему «бес­поворотному» решению не суждено будет исполниться...

Главным затруднением при моём переводе в Ленинград было то, что институт не предоставлял мне места в общежитии. На первых порах я жил в квартире отцовых знакомых, уехавших на месяц в от­пуск. Однокурсников, с которыми мне предстояло учиться следую­щие 3,5 года, отправили в это время на картошку, и деканат предо­ставил мне этот месяц для досдачи экзаменов и курсовых работ. Я жил один в огромной квартире, экономно расходовал деньги и грыз /стр. 11:/ гранит совершенно новых для меня наук. Через месяц приехал отец и договорился с директором судостроительного завода имени Ждано­ва, чтобы мне дали место в заводском общежитии, которое по счаст­ливому стечению обстоятельств находилось рядом с общежитием Кораблестроительного института. К этому времени вернулись с кар­тошки мои однокурсники, начались занятия, и я начал новую жизнь, гораздо более самостоятельную, чем в Москве.

Проучившись год на новом месте, я ощутил, как сильно оно от­личалось от прежнего. МЭИ напоминал мне производственный ком­бинат по изготовлению инженеров. Всё было обезличено и бездуш­но. Преподаватели не различали студентов и больше интересовались точным исполнением рекомендованных методик, чем личностями студентов. Даже сама выдача заданий была предельно формализова­на. Задание выдавал лаборант кафедры. Это была бумажка с указани­ем, в каком корпусе и на каком этаже висит доска со схемами. Найдя на стенде свою схему, обозначенную на бумажке, студент перерисо­вывал её, подставлял вместо буквенных обозначений цифровые, про­ставленные на бумажке, и всё - задание получено. Произведя необ­ходимые расчёты, студент представлял полученные результаты пре­подавателю. Тот быстро сверял эти результаты с хранящимися у него контрольными числами и сразу говорил, правильно или нет выпол­нено задание. Никакие отклонения, никакие разговоры «по душам» не допускались, да никому и в голову не пришло бы их вести.

Корабелка поразила меня иным отношением к студенту в первый же месяц моего пребывания в ней. Помню, сдавая курсовой проект по деталям машин, я вынужден был рассчитать и вычертить рулевую машину не по принятой на кафедре методике, а по собственному раз­умению. Преподаватель, принимая проект, сначала насторожился, потом стал меня расспрашивать, что и почему я делал так, а не иначе. В конце концов, он принял проект, сказав: «У нас считают по-другому, но мне понравилось, что вы сделали все расчёты не формально, а на основе понимания физического смысла». Эта похвала очень меня тогда поддержала и вселила уверенность, что я смогу доедать экзаме­ны и работы в положенный срок.

Так, сама судьба исправила ошибку, совершённую мной в 1953 году с подачи отца. У меня нет математических способностей. Чтобы понять формулу или уравнение мне нужны долгие размыш­ления, прикидки, уточнения. Зато графики, геометрия, в том числе и начертательная, черчение мне давались легко. Машиностроитель/12/ный факультет, как я теперь понимаю, был мне больше по душе, чем электровакуумный. Математический формализм электротехниче­ских дисциплин вызывал во мне тоску в то время, как механические образы и устройство машин и механизмов я схватывал на лету, они мне очень нравились, я буквально любовался ими.

Корабелка поразила меня человечностью. Я с изумлением видел, как многие преподаватели и профессора едва ли не раскланивались со знакомыми студентами. Каждый из нас знал: с любым препода­вателем можно побеседовать на интересующую тебя тему. В чём тут было дело, не знаю. Возможно, в принадлежности и студентов, и про­фессоров к не очень уж многочисленному клану морских инженеров.

***
Быстро пролетел 3-курс, и окончание его принесло мне новые ис­пытания. Подав заявление на специальность паровые и газовые тур­бины, я вдруг узнал, что меня распределили на специальность паро­вые котлы! А эта специальность - «чайники» - почему-то считалась на Машфаке такой же непрестижной, как светотехника на ЭВПФе в МЭИ. Снова мне пришлось идти в деканат выяснять отношения. Но и здесь проявились разные уровни человечности между МЭИ и ЛКИ. Наш незабвенный замдекана Александр Петрович Арцыков, выслушав мою взволнованную речь, спокойно сказал: «Герман! Ну что ты кипятишься? Ведь ты ещё ничего не знаешь ни о турбинах, ни о котлах. Я даю тебе неделю. Прочти внимательно хотя бы одну кни­гу о котлах, и если ты и после этого будешь настаивать на турбинах, я удовлетворю твоё желание».

И что же? Засев за уникальный труд Бараша «История развития судовых паровых котлов» и курс Кузьмина «Судовые паровые кот­лы», я увидел, какая это тонкая, сложная, богатая техническими воз­можностями система. Хотя в паровой турбине есть немало механиче­ских тонкостей и ухищрений, она по характеру протекающих в ней процессов сравнительно проста. Разогнанная до высокой скорости струя пара чисто механически воздействует на лопатки и приводит их в движение за счёт потери скорости. Паровой же котёл сравни­тельно простой по конструкции, не содержащий движущихся частей, несравнимо сложнее турбины по происходящим в нём физическим процессам. Здесь и горение в топке, и теплоотдача излучением, и конвекция, и парообразование, действующее как мощный насос, и хитрости водоподготовки... Короче говоря, через неделю я пришёл в деканат и сказал, что согласен специализироваться по котлам...

/стр. 13:/ Начав занятия на 4-м курсе в новой группе, я с удивлением обна­ружил в ней большинство лучших студентов курса. Лишь через не­сколько месяцев ситуация прояснилась: эта группа была первой, ко­торую Кораблестроительный институт начал готовить для разработ­ки атомных установок для подводных лодок. Но, ещё не зная этого, я предпринял попытку ещё раз изменить свою судьбу. Заведующим кафедрой судовых холодильных установок у нас был очень знающий, влюблённый в своё дело профессор Добровольский. Я тогда заинте­ресовался возможностями применения новых рабочих тел в атомных силовых установках. В те годы в распоряжении теплотехников было по сути дела всего два рабочих тела: водяной пар и воздух с приме­сями продуктов сгорания. Был, правда, опыт замены водяного пара в турбинной установке парами ртути, но он оказался бесперспектив­ным. Атомный реактор, работающий по замкнутому циклу, расширил возможности - он позволял в качестве рабочего тела использовать широкий спектр веществ: гелий, аммиак, сероуглерод, различные фреоны, широко используемые в холодильной технике. Вот я и обра­тился к Добровольскому за консультацией, можно ли найти термоди­намические характеристики хладагентов в зоне высоких температур. Наша беседа кончилась тем, что Добровольский убедил меня плю­нуть на атомные установки и поработать с ним над холодильными циклами. Года полтора я разыскивал сведения о разных экзотических веществах, могущих быть применёнными в холодильных машинах, но не за горами был новый поворот в моей судьбе...

В 1958 году, узнав, что я интересуюсь холодильными циклами, со­трудник кафедры судовых паровых котлов Олег Васильевич Дубров­ский предложил мне платную работу по линии студенческих науч­ных обществ. По его заданию я несколько месяцев рассчитывал раз­личные циклы газовых турбин, чтобы выяснить, какие возможности таятся в утилизации тепла их выхлопных газов. Эта работа оказалась прекрасным заделом для моего диплома. По согласованию с кафе­дрой судовых силовых установок я получил поистине монстрозное задание: спроектировать атомный газотурбоход с жидкометалличе-ским реактором, гелиевой газовой турбиной и винтом регулируемого шага!

Руководителем моего дипломного проекта в Кораблестроитель­ном институте был крупный судостроитель Николай Владимирович Голубев, главный инженер Балтсудопроекта. Сдержанный, коррект­ный, настоящий джентльмен. Говорил тихим голосом, немногослов/14/но, но очень весомо, как-то очень обоснованно. Я понимал, что мой проект атомного газотурбохода, хоть и смелый, но абсолютно химе­рический. И дёрнуло же меня во время очередной консультации у Голубева сказать, что я хочу посоветоваться с ним насчёт эпиграфа к диплому. Только сейчас, стариком, я понимаю, в какое неловкое по­ложение я его поставил. Эпиграф к диплому! Что за чушь? И что у дипломанта на уме? Студенческая придурь или желание разыграть солидного человека?

Только сейчас я могу по достоинству оценить корректность и осторожность своего консультанта.
— А какой эпиграф вы хотите взять для своего диплома? - тихо спросил он.
Я хочу написать так, - сказал я. - Гамлет очень верно сказал: «Друг, мой Горацио, между небом и землёй есть много вещей, кото­рые и не снились школьной премудрости». Но верно также и то, что в школьной премудрости есть много вещей, следа которых не сыскать между небом и землёй.

Николай Владимирович помолчал, выдержал приличную паузу и так же тихо сказал: «Я думаю, что не нужно брать такого эпиграфа к диплому».

Я сам прекрасно понимал всю чудовищность этой машины, но, ра­ботая над ней, я испытывал чувство радостной раскованности, ощу­щал, что в состоянии разобраться, понять и разрешить любую, встаю­щую передо мной техническую проблему.

В феврале 1959 года я окончил ЛКИ, получив диплом инженер-механика по специальности судовые силовые установки. Но кем я был по специальности? Ни котельщиком, ни турбинистом, ни реак-торщиком, ни холодильщиком... Но зато меня после всех этих мета­морфоз не страшила никакая новая техническая проблема. И она не замедлила явиться...

***
Меня распределили в Москву в таинственную Организацию По­чтовый ящик 176. В скромном особнячке на улице Станиславского рядом с улицей Горького располагалась СНИЛ - Специальная На­учно-исследовательская Лаборатория, созданная после войны про­фессором Путиловым. Он пообещал правительству создать гидроре-активннй движитель, который произведёт на флоте такую же рево/15/люцию, какую в авиации произвела газовая турбина. Можно ли себе представить более грандиозную и перспективную проблему?

И я пренебрёг заветом отца, который говорил: «Главное - поста­райся НЕ попасть в организацию, занятую проектированием техники ущего... Технику будущего создают те, кто проектируют технику сего дня». И всё-таки я клюнул на приманку: пошёл создавать гидро­реактивные движители далёкого будущего.

В СНИЛе было несколько направлений, я попал в группу, которая создавала перспективный движитель для подводных лодок. Идея его была до смешного проста. Мощный насос под высоким давлением нагнетал в реактор забортную воду. В реакторе она перегревалась и поступала в сопло, здесь она вскипала, частично испарялась и раз­гонялась до высокой скорости. После этого в мчащуюся с высокой скоростью пароводяную смесь впрыскивалась холодная забортная вода, которая мгновенно конденсировала пар и смешивалась с уско­ренной струёй тёплой воды. После этого мчащаяся вода попадала в фузор, где её давление скачком повышалось выше забортного, и вылетала наружу, создавая тягу.

Говорят, когда представители лаборатории докладывали эту идею оводству Минсудпрома, начальники задали только один вопрос: какая же должна быть мощность вашей установки?» «Десять-двенадцать миллионов лошадиных сил!». Начальники молчали, помрачённые: самая мощная тогдашняя линкорная установка развивала около 200 тысяч л.с. Видя, что названная им цифра удручила руко­водство, докладчик из СНИЛ сказал: «В этом нет ничего страшного. Когда мы получили эту цифру, мы вначале тоже испугались, а потом ничего, привыкли»...

Хотя я не внёс никакого вклада в развитие гидромоторов для со­ветского атомного флота, год, проведённый в СНИЛе, не пропал для меня даром. Я разобрался в принципах гидрореактивного движения, освоил тяговые расчёты и сделал для себя важное открытие: никог­да газовая турбина не произвела бы революции в авиации, если бы она не поднимала самолёт на большую высоту и не снижала бы тем самым его аэродинамическое сопротивление. Не увеличение мощно­сти и тяги есть столбовая линия развития скоростного транспорта, а снижение сопротивления. Те же зависимости действуют и на воде. Скорость водоизмещающих судов давно уже застыла на отметке 65-70 км/ч. Рекорды скорости перешли к аппаратам на воздушной /стр. 16:/ подушке и на подводных крыльях только благодаря уменьшению сопротивления их корпусов.
Subscribe

  • О Сергее Щеглове (умер 17 октября 2021 года)

    На 57-ом году жизни умер пермский мыслитель и писатель Сергей Игоревич Щеглов (1965-06-08 СССР, РСФСР, Пермь - 2021-10-17 Пермь). Он - самородок,…

  • О некоторых русских националистах

    Т.н. "русских националистов" знаю давно и хорошо, начиная с "ДимДимыча" Васильева (глава общества "Память"), которого подобрал на улице (он…

  • О польской мечте

    Андрей Медведев, [21.10.21 21:22]: Польская "мягкая сила", безусловно, является прямым продолжением национальной идеологии страны. А ней ключевыми…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments