skurlatov (skurlatov) wrote,
skurlatov
skurlatov

Categories:

Герман Смирнов — мой вдохновитель, учитель и друг 2

Продолжение перепечатки отрывка из книги Германа Владимировича Смирнова "Мир был для нас калейдоскоп..." (Москва, 2012, тираж 200 экз.) - Глава 1 "Как я попал в "Технику-молодежи"":

/стр. 16:/ Весной 1960 года у меня, наконец, появилась возможность перей­ти на фирму известного реакторщика Н.А. Доллежаля, который раз­работал реактор для силовой установки первой советской атомарины проекта 627. На этих лодках было тогда много аварий, доставлявших много хлопот руководству Минсудпрома. Хотя отец в то время давно переквалифицировался и возглавлял КБ «Винт», проектировавшее винты регулируемого шага и крыльчатые движители, некоторые ру­ководители министерства по старой памяти делились с ним своими трудностями - катастрофическим растрескиванием трубок пароге­нераторов. Эта проблема, похоже, бросила вызов инженерным амби­циям отца, гордившегося своим умением выяснять причины аварий. В эти месяцы он часто говорил со мной о коррозии, питтинге, аустенитных нержавеющих сталях и т.д. Он вовлёк меня в свои рас­суждения. Мы часто пытались себе представить, что происходит в недрах парогенераторного блока во время эксплуатации установки. Отцу нравилось, что я был тогда достаточно подготовленным, чтобы понимать его соображения.

В конце концов, он понял, в чём дело. Причиной аварий был крупный просчёт Генриха Алиевича Гасанова - видного конструкто­ра, проектировавшего парогенераторы. Многоопытный котельщик Гасанов, столкнувшись с новой проблемой, почувствовал, что в атом­ной установке нет трудностей, преследующих проектировщиков кот­лов, нет опасности пережога трубок и ржавления внутрикотлового пространства.

Действительно, температура греющей воды из первого контура не превышала 300"С (температура в топке котла достигает 1800-2000°С), а все аппараты изготовлялись не из углеродистой, склонной к ржавлению стали, а из прекрасной, похожей на серебро аустенитной нержавеющей стали. Поэтому, составляя технические условия, Гасанов заявлял, что его организация не предъявляет НИКАКИХ требований к качеству питательной воды и что в критических ситуа­циях допускает питание установки даже забортной водой!

Просчёт Гасанова был в том, что он не учёл важнейшего свойства аустенитной стали: она хотя и не ржавела, но была очень чувстви­тельна к кислороду, выделяющемуся из питательной воды в начале /стр. 17:/ кипения, и к концентрированным растворам хлоридов. При действии этих веществ она не ржавела, а растрескивалась, в ней возникали питтинги - небольшие сквозные отверстия. Американцы на своих лодках применяли насыщенный пар и деаэрацию питательной воды. На лодках же проекта 627 Гасанов применил прямоточные парогене­раторы с небольшим перегревом пара и отказался от предваритель­ной деаэрации, уповая на пресловутую «нержавеемость» аустенит-ной стали. Эти решения привели к тому, что на атомных лодках нача­лись систематические протечки радиоактивных веществ из первого контура при растрескивании парогенераторов.

Размышляя о причинах аварий, отец понял: в прямоточном парогенераторе на том участке, где вода начинает кипеть и испарять­ся, из неё выделяется весь кислород - и в этом месте должны возни­кать питтинги. Затем идёт более или менее благополучный испари­тельный участок. Но в месте, где испарение закончилось, в последних каплях воды концентрируются ВСЕ хлористые соли; как бы мало их ни было в питательной воде, в начале пароперегревательного участка на трубку садится солевой концентрат - и здесь тоже должны появ­ляться трещины. Именно это и обнаружилось в аварийных пароге­нераторах, они текли в двух местах - в конце экономайзерного и в начале пароперегревательного участков.

Идя в доллежалевский НИИ, я уже знал причину бед, которые лихорадили тогда институтское начальство, и считал, что там меня должны встретить с распростёртыми объятиями. Увы, никто не за­хотел даже вслушиваться в то, что я говорил: ордена и премии за пер­вую лодку были уже получены, и говорить, что их дали за установку с грубыми просчётами никому, конечно, не хотелось.

Работа в НИИ Доллежаля была неизмеримо более серьёзной, чем в СНИЛе, но я попал в безвременье - старый заказ был выполнен, нового не получено. Я чертил и раскрашивал демонстрационные чертежи будущих перспективных реакторов, рассчитывал какие-то дроссели, клапаны и ждал, когда будет новый заказ, которого при мне так и не поступило. Обстановка в отделе была рутинно-унылой, и мои интересы обратились к общественной жизни.

***
В 1959-1960 годах в газетах много писали о «вечном двигателе», обнаружившемся на заводе по выпуску кондиционеров в Бабьего­родском переулке. Там в электрическом полупроводниковом конди/18/ционере на выходе получалось энергии больше, чем затрачивалось на входе. Об этом писали многие газеты, а в «Правде» три академика - Арцимович, Капица и Тамм - разразились статьёй, в которой явили миру путаные рассуждения, ставившие под сомнение их компетент­ность в обсуждаемом вопросе. Уделив ещё на студенческой скамье много времени изучению всевозможных термодинамических циклов, я тогда сразу понял: академики рассматривали кондиционер как те­пловой двигатель, и, деля теплоту на выходе на электроэнергию на входе, называли получившуюся величину КПД. На самом же деле кондиционер не двигатель, а тепловой преобразователь, так называе­мый тепловой насос, у которого на выходе ВСЕГДА получается боль­ше теплоты, чем затрачивается электроэнергии на входе. Поэтому специалисты-холодильщики частное от деления первого на второе называют не КПД, а коэффициентом производительности, который по определению не может быть меньше 100%, а чаще всего составляет 300-400%. Я написал письмо с этими рассуждениями академикам, а потом писал об этом во все журналы и газеты, публиковавшие мате­риалы о бабьегородском феномене. И, в конце концов, черёд дошёл до «Техники-молодёжи», тоже опубликовавшей недостаточно кор­ректную, на мой взгляд, статью о бабьегородском кондиционере.

Через некоторое время пришёл ответ: заместитель ответственно­го секретаря журнала Л. Теплов приглашал меня в редакцию, чтобы лично обсудить проблему. Так я впервые появился в редакции, за­нимавшей несколько комнат на 6-ом этаже издательства «Молодая Гвардия» на Сущёвской улице 21, и увидел первых людей, причаст­ных к выпуску журнала - Льва Павловича Теплова, автора только что вышедшей и пользовавшейся тогда большой популярностью книги «Очерки о кибернетике» и художественного редактора Нину Сергеевну Перову, старейшего работника журнала.

С большим энтузиазмом я принялся обсуждать с Тепловым тон­кости работы кондиционера, но, как я теперь понимаю, у него были на меня свои виды, ибо после нескольких встреч он неожиданно спросил меня:
— А ты сам-то специалист в какой области?
— Котлы, тепловые двигатели и гидрореактивные движители.
— Ну, а на твой взгляд, что сейчас самое интересное в твоей специ­альности?
— Двигатели внешнего сгорания.
Внешнего сгорания?— хмыкнул Теплов. - Это интересно.

/стр. 19:/ И внезапно предложил:
Слушай, плюнь ты на этот кондиционер. Напиши лучше небольшую статью страниц на 5 о двигателе внешнего сгорания.

За два дня я написал статью, сделал к ней раскрашенную цветны­ми карандашами схему и принёс Теплову.
— Отлично! - сказал он. - Про что ещё можешь написать?
— Есть ещё идея: полупроницаемые мембраны для получения электричества из морской и речной воды.
Давай!

Когда я принёс новую статью, Лев Павлович показал мне цветную вкладку, сделанную к моей статье о двигателе внешнего сгорания ху­дожником Робертом Авотиным. Я был поражён непривычной для человека, работающего в промышленности, быстротой перехода от слов к делу. А Теплов не давал мне опомниться:
Про что ещё напишешь?

Так, незаметно для самого себя, я превратился из читателя «Тех­ники-молодёжи» в её автора. Но на этом планы Теплова не исчерпа­лись.

Однажды он сказал мне: «Слушай, в издательстве «Молодая Гвар­дия» горит сборник «Азбука автоматики». В него надо написать не­сколько недостающих глав. Есть у тебя умные ребята, которые могут быстро написать эти главы? Сборник стоит в плане, пройдёт быстро. И публикация будет, и гонорар получите». Я, конечно, согласился, созвонился со своими одноклассниками-инженерами. Мы встрети­лись, поделили главы и засели за работу. И здесь я испытал одно из самых первых в жизни потрясений...

Самым умным из нас считался Вадим Третьяков - он был как-то солиднее и взрослее нас, читал философские труды, возглавлял ком­сомольскую организацию школы, окончил МАИ и работал в ракет­ной области. Я был совершенно уверен, что уж кто-кто, а Вадим-то блестяще справится с этой работой. Каково же было моё удивление, когда на следующую встречу все принесли готовые главы, а Вадим пришёл вообще без всякого текста, сказал: «Что-то не пошла у меня эта работа».
Отступать было некуда. Я сел за машинку, посадил его рядом. «Давай, сделаем вместе». Удивительно, но он и устно своими словами не мог объяснить существо дела. Пришлось мне самому наговаривать фразу за фразой, спрашивая его: «Так?» «Нет». Наговариваю новую /стр. 20:/ фразу: «Так?» Он мучится, мычит: «Тоже нет». «Так?» «Ну, вот так вроде да».

Вымучили мы с ним эти несколько страниц. Говорю ему: «Прочти всё подряд. Нет ли разрывов и неувязок?» Он прочитал напечатан­ный текст и сказал:
— Умеешь ты всё-таки трепаться, а я привык писать серьёзно... Через несколько месяцев пришли гранки. Я снова вызвал ребят,
чтобы они вычитали тексты. Вадим прочитал вымученную нами с ним статью и сказал:
Слушай, а здорово у меня получилось. Даже не верится, что сам писал...

Для меня это был урок на всю жизнь: люди очень быстро утверж­даются в мысли, что они сделали всё сами...

***
Осенью I960 года Теплов неожиданно спросил меня:
Как ты смотришь на то, чтобы перейти на работу в редакцию? Не исключено, что в скором времени нам понадобится заведующий отделом техники, и я мог бы предложить шефу твою кандидатуру.

Это предложение оказалось для меня большой неожиданностью.

Как всякий выпускник вуза, я строил смелые планы на будущее; готовился, не щадя сил, лезть во все проблемы своей специальности и рассчитывал годам этак к 50-ти выбиться в начальники отдела в каком-нибудь КБ, связанном с судостроением. А тут мне вдруг пред­лагают ни с того, ни с сего бросить все наработки и начать совершен­но новую незнакомую жизнь. С другой стороны, меня изумляла и влекла та неожиданная свобода выбора интересующих меня проблем и прямо-таки фантастическая быстрота свершений. Ведь новая идея, обдуманная и разработанная тобой, через два-три месяца становит­ся достоянием научно-технической общественности. И всё здесь за­висит практически только от тебя самого, не требует согласований, уговоров, разрешений вышестоящего начальства. Тем не менее меня одолевали сомнения, и Теплов, как мог, постарался рассеять их.

По его словам, «Техника-молодёжи» уникальный организм. Хотя её практически с первых послевоенных лет возглавляет один чело­век - поэт, писатель и журналист Василий Дмитриевич Захарченко, вкусы и интересы которого определяют облик журнала в целом, мно­гое зависит и от опыта, вкусов и интересов работающих в журнале редакторов. Уход или приход любого из них немедленно отражается /стр. 21:/ на страницах издания: исчезают целые направления, темы и даже ав­торы, а на их место приходят новые, призванные новым редактором. В 1955 году из журнала ушли на повышение опытные мастера по­пуляризации с довоенным стажем - В. Болховитинов, Г. Остроумов, Ю. Моралевич. Им на смену пришли редакторы новой волны - А. Буянов, Н. Столяров, В. Келер, К. Гладков, Л. Теплов. Благодаря именно их приходу «Техника-молодёжи» так разительно преобрази­лась с 1956 года.

Сейчас, - сказал Теплов, - в редакции сложилась обстановка, которая чревата новым преобразованием журнала.

Трагически погиб заместитель главного А.Буянов, ушёл в другой журнал Н. Столяров. Собираются уходить ещё несколько человек. Василий Дмитриевич ищет себе нового заместителя, и как только это произойдёт, начнётся быстрое заполнение освободившихся вакансий. Я хочу предложить шефу взять тебя на место Столярова.

Но ведь я же - простой инженер. У меня нет опыта редактирова­ния, я написал всего две статейки, и нет никаких связей и знакомств!

Теплов рассмеялся.
В нашем журнале все «простые инженеры» по образованию. Шеф - инженер-энергетик, Буянов был химиком, Столяров - инже­нер-механик, Келер - технолог, я - полиграфист. Редактура - дело наживное, судя по твоим статьям, писать ты можешь, а связи приоб­ретёшь...

Я согласился. Через несколько дней Теплов представил меня Василию Дмитриевичу Захарченко - человеку, сыгравшему в моей жизни вторую роль после отца.

При первом знакомстве он показался мне несколько смешнова­тым и манерным. Он ходил по кабинету в каком-то не то замшевом, не то бархатном пиджаке мышиного цвета, рассказывал о встрече с какими-то неведомыми мне выдающимися людьми. Сел рядом со мной на стоявший в кабинете ампирный диванчик, спросил кто я, от­куда, чем интересуюсь и т.д. Потом сказал Теплову: «Лёва, мне нра­вится твой кандидат своей девственностью и серьёзностью»...

Лев Павлович сказал, что я уже написал две статьи, которые сда­ны в набор. После этого Василий Дмитриевич рассказал мне о жур­нале, о своих нескольких десятках книг, о том, что побывал во всех странах мира и т.д.

Первая встреча с Захарченко поколебала мою решимость: он пока­зался мне недостаточно серьёзным, каким-то поверхностным. Но де/22/лать было нечего: я стал ждать очередного поворота судьбы. Но про­шёл месяц-другой, а никакого сообщения из редакции не поступало. Решив, что дело с моим переходом сорвалось, я с грустью обратился к делам своей инженерной службы: начал интриговать с начальством о переходе в другую группу, готовиться к новому направлению работ и постепенно забывать о странном кокетаже с «Техникой-молодёжи». И вдруг в апреле 1961 года вечером позвонила жена Теплова и ска­зала: «Лев Павлович просил передать, что вопрос решился, и завтра надо приехать в редакцию». Я оказался в затруднительном положе­нии: только сегодня я беседовал с начальницей отдела о поручаемых мне новых заданиях, а завтра я приду к ней и скажу: «Пардон, я ухо­жу!». Что она подумает обо мне? Как посмотрит на меня?

***
Это было одно из самых трудных в моей жизни испытаний. Про­ворочавшись всю ночь, я на следующий день приехал в редакцию и сказал Теплову, что отказываюсь от редакционного предложения. У него вытянулось лицо. Выпучив глаза, он со злостью сказал мне: «Нет! Я не пойду с твоим отказом к шефу! Иди, скажи ему об этом сам!».

О, какая это была пытка! Мы с Тепловым пошли в кабинет. Захар-ченко сидел за своим огромным столом. Когда, набычившись, я выпа­лил ему, что отказываюсь идти в редакцию, он с минуту, недоумевая, смотрел на меня и, вдруг перейдя на «ты» сказал:
Ты что, с ума сошёл?

Я начал что-то лепетать, мол, я инженер, не могу отказаться от своей благородной профессии, что у меня отец инженер и т.д.
Ишь ты, инженер! - разозлился Василий Дмитриевич. - Я тоже инженер. И он, - тут он кивнул в сторону Теплова, - инженер. И у меня папа инженер! Ну и что? Все мы дерьмо, а ты - инженер!

Поняв, что он не так поверхностен, как мне показалось при первом знакомстве, я продолжал слабо отбиваться, а Захарченко расходился всё больше и больше:

Я тебя не понимаю, - гремел он. - Тебе предлагают целый мир, а ты уткнулся в свой инженерный угол и не хочешь видеть ничего вокруг.

Василий Дмитриевич! - бормотал я. - Даю вам слово изо всех сил работать для журнала, но пойти в штат я не могу, у меня есть за­мыслы, я хочу их осуществить...

/стр. 23:/ — Не нужны мне твои обещания! Ты как цыган, которому пред­ложили царство, а он украл «сто рублёв и убёг»!
Всё-таки я выдержал страшный натиск и отбился. Василий Дми­триевич развёл руками: «Безумец! Вот всё, что я могу сказать!». Ког­да я был уже в дверях, он встал, возвысившись над столом в свой двухметровый рост, и сказал мне вслед: «Я буду ждать твоего звонка завтра до 12 часов»...

Я вышел из редакции подавленный и оглушённый. Прошёл по Сущёвской улице до метро «Новослободская», но не было желания спускаться под землю. Перешёл Новослободскую улицу, прошёл Миусскими переулками до улицы Горького и побрёл вниз к Манеж­ной площади. Яркое апрельское солнце контрастировало с мраком, царившим в моей душе. Подспудно редакционная работа была мила моему сердцу, я чувствовал к ней влечение и хотел узнавать неведо­мые мне области знания, уметь поддержать разговор на любые темы. Но какой ужасный разговор предстоит мне завтра, если я решусь сказать об уходе. Когда я дошёл до Елисеевского гастронома, я уже устал от собственных рассуждений. И вдруг как будто чей-то чу­жой голос спросил меня: «Скажи предельно честно, не вихляясь, что больше всего страшит тебя в принятии решения?» И я, отбросив все уловки, ответил самому себе: «Крайне тяжёлый, труднопереносимый разговор с начальницей». И сразу же пронеслась мысль: а если моей начальнице предложили бы новую интересную для неё работу, разве она, хотя бы на секунду, задумалась бы, ЧТО подумаю о ней я, Герман Смирнов? Ясно, что нет. А что же я тогда так переживаю?

Утром следующего дня, как только начальница расположилась за своим столом, я подошёл к ней и сказал: «Вера Николаевна! Мне представилась редкая возможность попасть на работу в журнал «Техника-молодёжи», и я не хотел бы упустить эту возможность»... Странно, она повела себя так же, как Лев Теплов: «Я с этим вопросом к начальству не пойду. Иди сам!».

Не откладывая дела в долгий ящик, я тут же пошёл к начальнику отдела Борису Петровичу Папковскому, красивому моложавому че­ловеку, похожему на Олега Стриженова. Он сидел в небольшом за­литом солнцем кабинетике в рубашке с короткими рукавами; пиджак висел на спинке кресла. Как я потом узнал, тогда стоял вопрос о его повышении по службе, и он в душе уже наполовину отсутствовал из доллежалевского НИИ. Моё обращение к нему как будто оторвало /стр. 24:/ его от созерцания своих перспектив. Когда смысл моих слов дошёл до него, он лучезарно улыбнулся и сказал:
Конечно, идите. Может, в вас действительно какие-нибудь та­ланты раскроются...

В 12 часов я позвонил Захарченко и сообщил о своём согласии. Он буркнул что-то вроде: «Я надеялся, что ты неглупый человек»... А Теплов сказал с облегчением: «Ну ладно, всё правильно»... Зато для отца моё решение было страшным ударом. Ему, влюблённому в тех­нику, была невыносима моя измена турбинам, котлам, насосам, флан­цам и редукторам. «Что это за специальность такая - журналист? -с горечью говорил он. - Несерьёзное занятие, трепотня»... И самое ужасное, что я почти ничего не мог ему возразить. Я шёл в совершен­но неизвестную мне сферу, где у меня не было ни знакомств, ни свя­зей, где не было даже уверенности, что она мне по плечу.

***
Помню свой первый день на новой работе. По инженерной при­вычке я явился на службу к 9 часам и, никого не застав на рабочих местах, уселся за отведённый мне стол, ярко освещенный весенним солнцем. Никакого дела, никаких заданий у меня ещё не было, и чем мне предстоит заниматься, я ещё не знал. Грустные мысли обурева­ли меня: «В первый месяц мне сделают скидку на неопытность, на второй все увидят, что я не справляюсь с работой, а на третий меня с треском выгонят».
И что тогда? Куда идти? Что делать?

Часам к 10-11 начали подходить мои новые сослуживцы. Пришёл Теплов и провёл меня по кабинетам, представляя сотрудникам редак­ции как молодое дарование. Я при этом, молча, улыбался, а в душе чертыхался, сознавая, что по отношению к каждому из сотрудников я - желторотый птенец, которому ещё только предстоит подтвердить на деле раздаваемые Львом Павловичем авансы. И верно, в тот мо­мент за моей спиной не было ничего, кроме небольшой статейки о двигателе внешнего сгорания, которая только ещё должна выйти в № 4 за 1961 год, да ещё одной, сданной в набор в один из будущих но­меров. До сих пор недоумеваю, как Захарченко решился взять сразу на должность заведующего отделом такого несведущего в журнали­стике человека, каким был тогда я. Ведь в то время в Москве были десятки профессионалов, могших только мечтать, чтобы попасть в такой престижный журнал.

/стр. 25:/ В то утро Теплов представил меня моим новым коллегам - на­значенному незадолго до моего прихода заместителю главного ре­дактора Виктору Давидовичу Пекелису, ответственному секретарю громогласному Флорентию Владимировичу Рабизе, научному ре­дактору, бывшему чекисту и дипломату Кириллу Александровичу Гладкову, художественному редактору, старейшей работнице журна­ла Нине Сергеевне Перовой, заведующему отделом науки, бывшему зэку Владимиру Романовичу Келеру сотрудницам отдела писем На­талье Максимовне Высоцкой и Антонине Николаевне Калмыковой, секретарше шефа Раисе Тулуповой и машинистке Нине Хромовой. С соседями по комнате - заведующим отделом рабочей молодёжи Александром Викториновичем Ефимьевым и моей первой в жизни подчинённой Валентиной Ивановной Шмаковой я познакомился в этот день сам.

В первые два года моей работы из редакции ушли, - кто пере­йдя на другую работу, кто на пенсию, кто на вольные хлеба, - Лев Теплов, Владимир Келер, Кирилл Гладков, Валентина Шмакова. На их место пришли более близкие мне по возрасту талантливые люди: журналист Сергей Гущев, генетик Андрей Эмме, выдающийся писа­тель-фантаст, учёный-физик Анатолий Днепров (Мицкевич), химик и эрудит Лев Бобров. С ними мне посчастливилось работать и дру­жить многие годы моей жизни.

В день моего первого выхода на работу в редакции готовился № 7, 1961 года, но в связи с запуском Гагарина в № 6 шла досылом статья известного ракетчика с довоенным стажем Игоря Меркулова, кото­рый писал о возможных околоземных орбитах. Именно эта статья, переданная мне Тепловым, стала моей первой в жизни редакторской работой. Меркулов написал её ясно, внятно, и она не потребовала, на мой взгляд, сколько-нибудь основательной правки. Одновременно с ней Теплов отдал мне рукопись статьи, которую нужно было под­готовить в № 7, 1961 года. Эта статья - беседа старого журналиста-моряка Юрия Александровича Моралевича с ленинградским учёным Струмпе - показалась мне и малоинтересной, и неряшливо написан­ной. Я сказал об этом Теплову но он сказал, что она уже поставлена в номер, снять её нельзя, и чтобы я её улучшил по своему разумению.

Я позвонил Моралевичу, сказал, что я его редактор, и высказал всё, что думал о статье. Моралевич пришёл в бешенство и наговорил мне кучу обидностей: вы ещё молодой человек, а я работаю в жур­налистике тридцать лет и т.д. У меня хватило ума сказать ему, что /стр. 26:/ работа над его статьёй не повод, чтобы вспоминать наши биографии, а конкретно мои предложения по статье такие-то и такие-то. Он бро­сил трубку, я доложил обо всём начальству. Через некоторое время зашёл Теплов и сказал: звонил Моралевич, сказал, что он согласен с теми поправками, которые Смирнов внесёт в его статью. Я сделал всё, что считал нужным, и хотя статья не стала интересней, она ушла в набор.

Когда через несколько месяцев я познакомился с Юрием Алек­сандровичем лично, ни он, ни я не вспоминали об этом конфликте. Он оказался интересным собеседником и симпатичным человеком, и наши дружеские отношения с ним сохранились до самой его смерти.

***
Первые отредактированные мною статьи я отдавал на просмотр Теплову, который преподал мне азы редактирования. Этих уроков оказалось достаточно, чтобы я понял: ни один из переданных мне авторских материалов не может быть сдан в набор, если я не ПЕРЕ­ПИШУ ЕГО ЗАНОВО! Главная трудность редакционной работы не в отсутствии материалов, а в их непригодности для публикации в том первозданном виде, в котором они поступают от автора! И для свеже­го человека, лукаво заманенного на редакционную службу, нет иного способа уцелеть, кроме честной работы над рукописями и кропотли­вой работы с авторами.

Решая первую из этих задач, я начал переписывать статьи за всех своих авторов. Я научился выспрашивать у них, что они хотели ска­зать в своей статье; выпытывать сведения, недостающие для написа­ния за них статьи. Если они оказывались не в состоянии сообщить недостающий материал, я научился сам искать и находить его, рабо­тая в Ленинке или доставая книги у других специалистов. Я стал по­купать книги, могущие пригодиться при подготовке статей по своему отделу; собирать вырезки по перспективным для отдела темам и даже вести картотеку.

Параллельно с этой не терпящей отлагательства редакционной работой я тратил немало времени на авторов. Я завёл блокнот, куда записывал всех впервые приходивших в отдел техники посетителей, желавших писать статьи. За три года через меня прошло примерно 100 человек, с каждым из них я согласовал тему, объём и характер желательной для нас статьи. И что же? 46 из них удалились, и я их больше никогда не видел. Оставшиеся 54 пришли во второй раз и /стр. 27:/ принесли статьи, написанные по согласованию со мной. Всем им я разъяснил, почему их статьи не годятся, и что надо сделать, чтобы на­писать их так, как нужно нам. 46 из этих 54 ушли и исчезли навсегда, и лишь 8 пришли в третий раз с переделанными статьями, с которы­ми можно было работать.

Сейчас, я вспоминаю о том времени, как об одном из самых тя­жёлых периодов моей жизни. Я вставал утром, часам к 11 ехал в ре­дакцию, там крутился до 5-6 часов, занимаясь редакционной текуч­кой - принимая авторов, отвечая на письма, сидя на летучках и со­вещаниях и просто болтая с коллегами и посетителями. Потом ехал домой, ужинал, ложился спать до 9-10 часов вечера. После этого я мог спокойно работать до 3 часов ночи, переписывая чужие статьи. Смело могу утверждать: за двумя-тремя исключениями всё, опубли­кованное в «Технике-молодёжр!» по отделу техники в 1961-1964 го­дах, было написано моей рукой.

Зато эти три года сделали меня другим человеком. Во-первых, повысилась моя эрудиция в области техники: каждый месяц я пере­писывал по 3-4 статьи на прежде незнакомые мне темы и поневоле осваивал проблемы, о которых прежде не имел никакого понятия. За три года - это около ста более или менее основательно проработан­ных технических проблем. Во-вторых, я и сам написал за это время несколько статей на хорошо знакомые мне темы и понял главное в нашем ремесле: одного только знания и понимания предмета недо­статочно, чтобы интересно о нём написать. Нужны ещё интересные связанные с ним факты, мысли, исторические детали и параллели. В-третьих, к концу этого срока я умел сделать любой нужный жур­налу материал и имел в своём распоряжении авторский актив. В него входили подготовленные мной авторы-инженеры, коллеги из родственных изданий и профессиональные журналисты-популяри­заторы, давно работающие в нашей сфере и потому более умелые и опытные, чем я. В-четвёртых, Захарченко высоко оценил моё рвение и трудоспособность и всё чаще доверял мне всевозможные внутрире-дакционные дела: перенос правки, отношения с производственным отделом, с цензурой. Уезжая из редакции, всё чаще оставлял меня «на хозяйстве».

Василий Дмитриевич легко брал в штат незнакомых людей, но так же легко и расставался с ними, если они «не тянули», оказывались, как он говорил, неработнями. А таких было много, далеко не все вы­держивали суровую выучку «Техники-молодёжи». Многие, поняв, /28/ что редакторская работа им не по плечу, спешили уйти из журнала, и я сейчас с трудом вспоминаю их лица и имена. Но тому, кто выдер­жал, не страшна была любая работа. И все они потом сделали карье­ру в разных газетах, журналах и информационных агентствах, могли прокормиться и творческим трудом на вольных хлебах. Именно они, мои коллеги, одновременно со мной пришедшие в редакцию «Техни­ки-молодёжи» из инженеров и испытавшие такие же трудности, как и я, оказали наибольшее влияние на моё развитие.
Subscribe

  • О Сергее Щеглове (умер 17 октября 2021 года)

    На 57-ом году жизни умер пермский мыслитель и писатель Сергей Игоревич Щеглов (1965-06-08 СССР, РСФСР, Пермь - 2021-10-17 Пермь). Он - самородок,…

  • О некоторых русских националистах

    Т.н. "русских националистов" знаю давно и хорошо, начиная с "ДимДимыча" Васильева (глава общества "Память"), которого подобрал на улице (он…

  • О польской мечте

    Андрей Медведев, [21.10.21 21:22]: Польская "мягкая сила", безусловно, является прямым продолжением национальной идеологии страны. А ней ключевыми…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments