?

Log in

No account? Create an account

Исламские мотивы в русской поэзии

Оригинал взят у messie_anatol в Исламские мотивы в русской поэзии
Обнаружил на просторах "живого журнала" заброшенный журнал с несколькими текстами поэта и переводчика Михаила Синельникова. Там же находится интервью с ним.
Решил перепостить у себя.

Оригинал взят у turkmenbashi1 в Исламские мотивы в русской поэзии.
 

Элиф, Лам, Мим…

Читал я сладостный Коран…

А.С. Пушкин

Столетиями пути Ислама, приходившего в предгорья Кавказа, а затем и на берега Волги с берегов Тигра и Евфрата, пересекались с путями византийского православия и хазарского иудаизма. Все религии Откровения проникали в языческую душу заповедной Евразии и склоняли ее к неизбежному выбору. Во всем ощущалась воля Провидения, и все же, как часто по той же воле в ход истории вмешивался случай! Великий историк-востоковед Василий Бартольд заметил, что если бы последнему русскому князю-язычнику Святославу было суждено задержаться на завоеванных берегах Каспия, то русы, несомненно, покорились бы мощи и обаянию исламской культуры. Но позвала на помощь Болгария, начался знаменитый дунайский поход. Теперь все затмевало сияние константинопольской Святой Софии. А ведь судьба Руси могла быть совсем иной… Да и сын Святослава Владимир, крестивший Русь и ставший князем «равноапостольным», решился не сразу. Слал послов в земли Ислама, расспрашивал мусульман об их вере, думал, взвешивал, держал совет с мудрецами.

Один из русских исламоведов начала прошлого века задавался вопросом: «… можем ли мы, славяне, считать Ислам экзотичным, когда судьба так тесно сплела нас с мусульманским миром?». Но ведь Ислам присутствовал, к тому же, не только на границах Империи, он жил рядом, обитал в общем доме. Перелистывая справочник русских фамилий тюркского происхождения, то и дело встречаешь святые и славные имена русской культуры: Аксаковы, Тургеневы, Хомяковы, Чаадаевы… Список бесконечен. Все это — потомки тюркской знати, переселившиеся в Москву из Орды, переменившие веру, сохранившие, однако, сокровище «прапамяти». Здесь будет  естественным и простое предположение: процесс перехода бывал взаимным… Русь столетия воевала с мусульманами — с обитателями Великой Степи и Кавказа, с Турцией, Ираном, среднеазиатскими ханствами. Но и в дни войны и в дни мира желание узнать жизнь соседей, постичь их веру было непреодолимо.

Породнение шло исподволь, шло и осознанно, и по наитию. Как негаданная золотая нить вступает в седое и серебряное северное кружево, так восточная метафора срасталась с русским словом.

В XV веке предприимчивый русский купец Афанасий Никитин совершил удивительное, героическое по количеству невзгод и приключений путешествие, история которого поведана в повести «Хождение за три моря», записанной по пути домой, на смертном одре. Все смешалось в горячечном сознании умирающего странника: путевые картины и упоминания православных праздников перемежались видениями индийских храмов и непрестанным повторением мусульманской молитвы… В каком-то смысле так бывало и в поэзии. Конечно, ход русской жизни на протяжении веков определялся православным календарем, и словесность российская вдохновлялась идеалами христианства, но из ряда влияний исламская — пожалуй, сильнейшая по мощи и убедительности. Непрерывное давление, воздействие исламской духовности на русскую лирику более значительно, чем могло бы показаться по неосведомленности. Родственный огненному пафосу ветхозаветных пророков, пламень Корана окрылял больших русских поэтов.

Восемнадцатое столетие, эпоха просвещенного абсолютизма, — время первых попыток государственной веротерпимости, когда на русский язык впервые переводится Коран. Случайно ли, что первым русским поэтом, который заговорил об Исламе уважительно, был Гавриил Державин, гордившийся происхождением от золотоордынского мурзы Багрима и проведший детство в Казани? С младенчества в сознании одного из величайших наших поэтов сроднились русское христианское и татарское мусульманское бытие. И недаром автор «Видения мурзы» обещал Екатерине: «Татарски песни из-под спуда, Как луч, потомству сообщу». «Богоподобная царевна киргиз-кайсацкие орды» стремилась предстать перед Европой мудрой попечительницей народов, мягкосердечной просветительницей всех своих подданных, в том числе и мусульман. Екатерине вольно было облачиться в восточный наряд Фелицы. Державин принял правила игры: «Прошу великого Пророка[1]. До праха ног твоих коснусь, До слов твоих сладчайша тока И лицезренья наслаждусь! Небесные прошу я силы, Да, их простря сафирны крылы, Невидимо тебя хранят…».

К началу XIX столетия дальние страны стали несколько ближе, войска империи перевалили Кавказский хребет, соседом России оказался Иран. Автор «Стансов на Кавказ и Крым» Иван Козлов пленен прелестью и новизной открывшихся картин. Вдохновенный слепец вспоминает «башни гордые с двурогими лунами», «гарем с решетками и кровлей золотой». В эти годы рождалась новая лирика, и русские поэты, прямые предшественники и учителя Пушкина, задумались над тем, что роднит и христианина и мусульманина, и халифа и раба…

Растет число переводов, в том числе и восточной классики, читаются произведения европейских поэтов, увлеченных Востоком. Чрезвычайно вольное переложение Василия Жуковского из Шарля Мильвуа оставило свой след в русской поэзии: «Песня араба над могилою коня» переведена стихом энергичным, порывистым, переменчивым, как конский бег, заставляющим вспомнить скакунов из сотой суры: «нападающих на заре» и «высекающих искры из-под копыт…».


В переложениях Василия Жуковского и Константина Батюшкова существует и басня Лафонтена «Сон могольца», в которой живописуется мусульманский рай. Из оригинальных произведений русских поэтов-романтиков можно назвать стихотворную повесть Павла Катенина «Гнездо голубки». В жестокой притче о цене жизни воспеты времена, когда «Ангел Божий сам беседу с Пророком вел через голубку…».

Был притянут магнитом Ислама, увлечен Востоком и погибший в Тегеране Александр Грибоедов. Создатель «Горя от ума» знал восточные языки и незаметно вложил фрагмент стихотворения Саади в уста Молчалина («собаке дворника, чтоб ласкова была…»).  Его знаменитое стихотворение «Хищники на Чегеме» могло бы показаться язвительным антимусульманским выпадом, но надо иметь в виду, что «кадиев, людей Божьих» поэт уличал в измене тому, чему они учат — в нарушении Аллахом заповеданного святого закона. Обворожен чарами Востока и Петр Вяземский. Душа его летит к Босфору… В русской лирике возникло предощущение встречи с незнакомой красотой — настроение, вскоре вызвавшее к жизни романтические стихи и поэмы Александра Пушкина и Михаила Лермонтова.

В пушкинском творчестве русская словесность впервые столь богата «всемирной отзывчивостью», чудесным даром перевоплощения, готова мощно ответить на зов иных культур, народов, верований… В годы южной ссылки Пушкин соприкоснулся с жизнью черкесов, крымских татар, арнаутов, с бытом мусульман, населявших окраины, сравнительно недавно присоединенные к империи. В ранней поэме «Кавказский пленник» этот воинственный, экзотичный для европейцев быт предельно романтизирован. Пушкина волнует предание о любви крымского хана к польской пленнице. В михайловской ссылке автор «Бахчисарайского фонтана» еще раз вспомнит «немолчный говор» и «поэтические слезы» водомета, увенчанного соединением креста и магометанского полумесяца. В имении, окруженном сосновыми лесами, заметенном ноябрьскими снегами, поэт создал цикл стихотворений, ставший одним из самых удивительных и совершенных его творений: «Подражания Корану».

Это были именно подражания, вольные переложения, а не переводы. В стихах этих ощутимо присутствие образов Великой Книги Ислама, воздействие и духа, и буквы Корана, который Пушкин узнал в русском переводе Михаила Веревкина (издание 1795 года). Мощное воздействие откровений, рассыпанных по страницам Корана, воздействие и всей книги в целом, и отдельных сур. «Многие нравственные истины изложены в Коране сильным и поэтическим образом» — это замечание Пушкина. Девять стихотворений, составившие цикл, принадлежат к шедеврам его поэзии. Всякое слово значительно, как небесное откровение и пророческий глагол. К примеру, строки, навеянные сурой «Слепой»:

Но дважды ангел вострубит;

На землю гром небесный грянет:

И брат от брата побежит,

И сын от матери отпрянет.

И все пред Богом притекут,

Обезображенные страхом;

И нечестивые падут,

Покрыты пламенем и прахом.

«Разве тут не мусульманин, разве это не самый дух Корана и меч его, простодушная величавость веры и грозная кровавая сила ее?» — вопрошал своих слушателей на пушкинском торжестве Федор Достоевский.

В зимнем Михайловском ссыльный Пушкин, очевидно, перечитывая суру «Пещера», вспоминает некую крымскую пещеру, полную «прохлады сумрачной и влажной». Заточение в родной глуши затянулось, кажется, навечно…

В пещере тайной, в день гоненья,

Читал я сладостный Коран…

Отзвуки поэзии мусульманского Востока живут еще во многих позднейших сочинениях Пушкина. Воспоминания о мятежной юности, проведенной в соседстве с «поклонниками Пророка», о годах духовного взросления совпали в таких стихах, как «Талисман», с непрестанной думой о будущем, о роковой судьбе.

Естественно присутствие восточных, исламских мотивов в пушкинских стихах, написанных во время «Путешествия в Арзрум». В военном лагере при Евфрате сочинено стихотворение «Из Гафиза», явно имевшее непосредственный повод. Возникают великолепный «Делибаш», фантастическое видение с гор Саган-лу, и неоконченное дружественно-любезное послание персидскому поэту Фазиль-хану. Здесь Пушкин создает и великое стихотворение «Стамбул гяуры нынче славят…», пронизанное патетикой Ислама, целомудренного и нетерпимого, смиренного и неистового. Хочется вспомнить не вошедшие в основной, прекрасный в своей цельности, текст, замечательные черновые четверостишия: «В нас ум владеет плотью дикой, И покорен Корану ум, И потому Пророк великий Хранит как око свой Арзрум. Меж нами скрылся янычар, Как между братиев любимых, Что рек Алла: спасай гонимых, Приход их — дому Божий дар».

Дни, проведенные на берегах Босфора и на Балканах, оставили глубокий след в творчестве Василия Туманского. Удивительно сравнение в стихотворении «Имя милое России»: «Вижу ль минарет всходящий, Белый, стройный, в облака, Я взываю: наша слава Так бела и высока!».

Истинного восхищения перед «ветвью цветущей потомства Муталеба» исполнено стихотворение пушкинского приятеля по южной ссылке Александра Вельтмана «Мухаммед». Оно кажется созданием пылкого мусульманина. Однако и оставаясь всецело христианами, русские поэты-романтики сумели оценить открывшийся им мир Ислама как неисчерпаемый кладезь вдохновения. Почерпнутое из этого источника слилось с потоком молодой лирики. Восточная тема, мощно прозвучавшая в «Подражаниях Корану», была подхвачена последователями и современниками Пушкина. В журналах и альманахах появились стихотворные стилизации Александра Шишкова, Лукьяна Якубовича, Павла Ободовского, Андрея Муравьева, Ефима Зайцевского. Нельзя не отметить небольшое стихотворение Федора Тютчева «Олегов щит», первые строфы которого славят Пророка. Попытками погрузиться в непривычный мир исламских религиозных представлений были произведения Андрея Подолинского — поэма «Див и пери», стихотворения «Портрет» и «Гурия» с пресловутым четверостишием: «Когда стройна и светлоока Передо мной стоит она, Я мыслю: гурия Пророка С небес на землю сведена!». В «исламской антологии» русских поэтов нельзя не упомянуть и такие стихотворения изощренного мастера Владимира Бенедиктова, как «Калиф и раб» и «Письмо Абель Кадера». Александр Бестужев-Марлинский ввел в ткань повести «Аммалат-бек» несколько кабардинских песен. Этот прием позже был учтен автором «Героя нашего времени». Во многом прямым предшественником Лермонтова был и Александр Полежаев. Мученик солдатчины, он улетал «в края азийские душой». Востоком навеяны его «Гарем», «Черная коса», «Султан», «Иман-козел», «Чир-Юрт». Здесь уже предвосхищен лермонтовский стих, предсказана интонация юношеских поэм Лермонтова.

Есть у Михаила Лермонтова стихи, в которых железным сцеплением напряженных слов, напором воли и страсти поддерживается дотоле неведомая русской поэзии непрерывность горения: «Клянусь я первым днем творенья, Клянусь его последним днем, Клянусь позором преступленья И вечной правды торжеством. Клянусь паденья горькой мукой, Победы краткою мечтой; Клянусь свиданием с тобой И вновь грозящею разлукой. Клянуся сонмищем духов, Судьбою братий мне подвластных, Мечами ангелов бесстрастных, Моих недремлющих врагов; Клянуся небом я и адом, Земной святыней и тобой, Клянусь твоим последним взглядом, Твоею первою слезой…».

Эти строки из поэмы «Демон» известны как «Клятва Демона». Любовный монолог, стилистически несомненно связанный с высокой риторикой и громовым глаголом Корана… Многие суры начинаются словами клятвы, много пламенных клятв произнес Пророк, и много есть в Великой Книге Ислама мест, которым сродни лермонтовский отрывок. Например, первые стихи из суры «Гора» или начало суры «Солнце»… Кажется, что одновременно с первыми движениями растущей души возникла в сознании мысль о судьбе, о тайне жизни и эта мысль до конца волновала одного из самых загадочных и гениальных русских поэтов.

Путь Лермонтова осенили снеговые вершины Кавказа, видениями Востока населились его стихи, поэмы, повести, сказки. Бурные годы кавказской войны проведены им в тех окраинных областях, где христианский мир издавна граничит с исламским. Эти два мира с необычайной естественностью соединились в лермонтовских стихах в одно целое, стали нераздельны… В зрелых, могучих стихах Лермонтова его лирическое «я» сливается с образом кавказского скитальца, молящегося на перепутье Аллаху:

Но сердца тихого моленье

Да отнесут твои скалы

В надзвездный край, в твое владенье,

К престолу вечному Аллы

Прямо или косвенно исламские мотивы возникают в прекраснейших стихах Лермонтова: в поэме «Беглец», в стихотворениях «Вид гор из степей Козлова» (вольный перевод из Мицкевича), «Поэт», «Три пальмы», «Дары Терека»… Замечательно в творчестве Лермонтова — и с годами кажется все более значительным — стихотворение «Я к вам пишу случайно, право…», известное под названием «Валерик». Здесь великий исток целого ответвления новой литературы. И какое удивительное для европейца отношение к жизни:

… Я жизнь постиг:

Судьбе, как турок иль татарин,

За все я ровно благодарен;

У Бога счастья не прошу

И молча зло переношу.

Быть может, небеса востока

Меня с ученьем их Пророка

Невольно сблизили…

Влияние исламского отношения к судьбе прослеживается во всем — и в жизни, и в смерти Лермонтова, и в философии его бессмертного романа. Вот начало «Фаталиста»: «Однажды, наскучив бостоном и бросив карты под стол, мы засиделись у майора С*** очень долго; разговор против обыкновения был занимателен. Рассуждали о том, что мусульманское поверье, будто судьба человека написана на небесах, находит и между нами, христианами, много поклонников…». Конечно, душу Лермонтова волновало «мусульманское поверье». Выговаривая правду прямо и до конца, надо признать, что автор самых проникновенных и чистых православных стихов был отчасти мусульманином.

Присутствие исламских мотивов в лирике Якова Полонского обусловлено событиями решающих в жизни и творчестве лет, проведенных на юге России (два года — в Крыму, и пять — на Кавказе). Особое место в его поэзии занял Тифлис, великий город извечной религиозной терпимости, многоплеменный, столь же мусульманский, сколь и христианский… И все же, очевидно, была еще некая предрасположенность души, предопределенность. Ведь еще до основательного знакомства с жизнью Закавказья Полонский (быть может, под влиянием «Западно-Восточного дивана» Гете) задумал большую драматическую поэму «Магомет». От этой незаконченной работы сохранился замечательный отрывок «Магомет перед омовением», который включался в книги Полонского как самостоятельное произведение. В более поздних стихах, в повестях и рассказах Полонский еще не раз возвращался к воспоминаниям тифлисской юности, но именно ранний закавказский цикл стал событием русской поэзии. Двенадцать стихотворений, составившие книгу «Сазандар» (1849), отозвались в творчестве поэтических поколений, повлияли и на современников, и на Бунина, Бальмонта, Блока… Ощущение незнакомой и прельстительной жизни передано в молодых стихах Полонского с трепетом нахлынувшей влюбленности, с дрожью:

Гор не видать — вся даль одета

Лиловой мглой; лишь мост висит,

Чернеет башня минарета,

Да тополь в воздухе дрожит.

Исламские веянья, подробности восточной жизни оживляют большинство стихотворений сборника, есть они и в «Прогулке по Тифлису», и в «Татарской песне», и в «Татарке», «Караване», «Агбаре», и в «Саттаре», и в чудесном «Старом сазандаре», давшем название сборнику.

Могучее притяжение той Азии, которую увлеченно называл «страной чудес и вопиющих противоположностей», испытывал в своей лирике Афанасий Фет. Главным из своих сочинений самой плодоносной поры (40-х годов) он упорно считал большой стихотворный диалог «Соловей и роза», произведение глубоко личное, связанное с жизненной драмой, с темой утраты родственной души. Фет воспользовался здесь символами, традиционными для персидской суфийской поэзии. Он умел восхищаться и героикой Ислама, умел ценить блеск доблести и силу веры, явленную в самóм любовном чувстве:

Будто месяц над кедром, белеет чалма

У него средь широких степей.

Я люблю, и никто — ни Фатима сама —

Не любила Пророка сильней.

Конечно, поэт, по неосведомленности, ошибся. Фатима была не женой, а дочерью Пророка. Но независимо от этой оплошности, стихотворение нетленно. И этот ритм, и этот дух, и просквозившее эти строки веянье вольной арабской пустыни будут жить в русской поэзии, еще воскреснут в лирике Бунина, Гумилева, Тихонова…

В 1875 году Афанасий Фет в стихах благодарил Толстого за присылку подстрочников горских песен. Фет перевел присланные Львом Николаевичем тексты, но песни живут и в толстовском прозаическом пересказе, вплетаясь в словесную ткань самых драматических глав, самых незабываемых сцен «Хаджи-Мурата».

«Хаджи-Мурат зачерпнул воды из кадки и подошел уже к своей двери, когда услыхал в комнате мюрюдов, кроме звука точения, еще и тонкий голос Ханефи, певшего знакомую Хаджи-Мурату песню. Хаджи-Мурат остановился и стал слушать. В песне говорилось о том, как джигит Гамзат угнал с своими молодцами с русской стороны табун белых коней. Как потом его настиг за Тереком русский князь и как он окружил его своим, как лес, большим войском.

Потом пелось о том, как Гамзат порезал лошадей и с молодцами своими засел за кровавым завалом убитых коней и бился с русскими до тех пор, пока были пули в ружьях и кинжалы на поясах, и кровь в жилах. Но прежде, чем умереть, Гамзат увидал птиц на небе и закричал им: “Вы, перелетные птицы, летите в наши дома и скажите вы нашим сестрам, матерям и белым девушкам, что умерли мы все за хазават”».

В самой, быть может, совершенной книге русской прозы, какой является поздний шедевр Толстого, так много сказано о человечестве и человеке. Здесь достигнуто нечто всеобщее, всемирное… В частности же, благодаря силе художественного перевоплощения мы многое узнаем как бы изнутри — о нравах и характере кавказских горцев, о повседневной их жизни, подчиненной обычаю и шариату.

Кажется, что писал мусульманин, для которого эта жизнь привычна и сладостна с детства. «Хаджи-Мурат так задумался, — пишет Толстой, — что не заметил, как нагнул кувшин, и вода лилась из него». Явно это — ненавязчивая, кажущаяся бессознательной реминисценция: напоминание коранической легенды о кувшине, из которого продолжала литься вода, пока Пророк совершал свой Мирадж.

Велико влияние всего созданного Толстым не только на мировую прозу, но и на поэзию. Перелистывая страницы романов, вдруг распознаешь прозрачные нити, связывающие с Львом Толстым стихи Ивана Бунина и Александра Блока, Бориса Пастернака и Владислава Ходасевича, Анны Ахматовой и Владимира Луговского… На будущее воздействовало все толстовское творчество, и особо — содержащиеся в нем восточные, исламские, переплетенные с христианскими, мотивы, толстовская любовь к Кавказу и его гордым народам отозвалась в стихах и поэмах многих поэтов. И в советское время вариант чеченской «Песни о Гамзате», посвященной борьбе за свободу, за веру, вдохновенно перевел Николай Тихонов:

Подымемте песню большой старины,

Как были гехинцы Гамзату верны.

За Терек ушли от погони,

И лодками стали их кони.

Нагайки их веслами стали,

Шли кони, пока не устали.

Тогда, окружёны врагами,

Гехинцы легли за стогами.

«Сдавайтесь!» — враги им кричали,

Их пули в кольчуги стучали.

«Довольно сверкать вам очами,

Нет крыльев у вас за плечами,

Чтоб в небо взлететь бы ретивым,

Когтей нет, чтоб в небо уйти вам!»

Вскричал им Гамзат: «Вы забыли,

Что крымские ружья — нам крылья!

Что когти нам — шашки кривые,

И мы не сдадимся живые!»

Вскричал тут Гамзат муталимам,

«Сражайтесь неутолимо!

А вы, перелетные птицы,

В Гехи полетите проститься.

За нас долетите проститься,

Скажите, как стали мы биться.

Скажите красавицам ясным,

Что умерли мы не напрасно.

Что плечи свои не согнули,

Подставив, как стены, под пули.

Лежим на Черкесском холме мы,

Недвижны в крови мы и немы.

Мы голые шашки сжимаем,

К нам волки приходят, хромая.

И вороны к нам налетели,

Не сестры поют нам — метели.

Скажите народу вы, птицы,

Что нами он может гордиться…»

И бросились в бой муталимы,

Сражаяся неутолимо.

Так пали гехинцы, Гамзату верны

У Терека пенистой, вольной волны.
                                        ( Продолжение следует)

 

[1]  Имя Аллаха, имя Пророка Мохаммада и название религии Ислам в этой книге печатаются в прописной буквы.

 




Comments

Июнь 2019

Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Метки

Разработано LiveJournal.com