Объект отображения, ноэма воображения, предмет изображения
Красота — не от мира сего. Как и воля к бытию — первоисток времени. И как скелет Слова — число, ритм, музыка. Вопрос вечный, и ответ вопрошающих единообразен. Вот вопрошания и ответы немецкого мистика Якоба Бёме (1575-1624), прозрения которого повлияли на «ленинскую теорию отображения».
«Если бы сокровенный Бог, — отвечает Бёме, — который есть единое существо и единая воля, не извел бы себя с своею волею из вечного ведения в различность воли и сию различность не ввел бы в понятие естественной и тварной жизни, и если бы сия различность в жизни не состояла в споре, то как бы открылась сокровенная воля божия, которая сама по себе есть едина? И как бы в единой воле могло быть познание самого себя?» [Бёме Якоб. Christosophia, или Путь к Христу в девяти книгах, творения Иакова Бема, прозванного тевтоническим философом. Санкт-Петербург, 1815, с. 299—300]. Бог по Бёму — не посюсторонний, а потусторонний, он «безосновное» (Ungrund) или «бездна» и вместе с тем основание всего сущего. В Нём — импульс воли к самотворению-самораскрытию-саморазвертыв
«Тварный мир» рассматривается Беме как «отпечаток» (по сути отображение) мира духовного, неотделимого от материального, поскольку он есть мир «скрывающийся в сем вещественном стихийном мире» [Там же, с. 339]. Поэтому «причина бытия каждой вещи не далеко от нее, а находится при самой вещи» [Там же, с. 340].
В терминологии Правой Веры, каждая «вещь» есть подпрограмма одной-единой Архипрограммы бытия сущего, и, как говорит Иисус Христос, ни один волос с головы и ни одна из малых птиц «не упадет на землю без воли Отца вашего» (Евангелие от Матфея 10:29). И хотя тео- и космогоническая Архипрограмма запускается Сплотом Правоверных при сопряжении Точки Омега Конца с Точкой Альфа Начала, но волевой первотолчок и высший долг Богосаможертвоприношения — не от Сплота, а от Бога. Ведь Бог, по Беме, не только «в природе», но и «выше и вне природы», ибо именно в Нем «пребывает все» [Там же, с. 37]. В. И. Ленин в «Философских тетрадях» выписал из Л. Фейербаха определение философии Я. Беме: «Якоб Беме = „ м а т е р и а л и с т и че с к и й т е и с т " : он обожествляет не только дух, но и материю. У него бог материален — в этом его мистицизм» [Ленин В.И. Полное собрание сочинений, Том 29, с. 53]. А «движущая сила» первотолчка и всего творения во времени открылась Бёме как «мука» материи.
Немецкое слово «Qual («мука»), — комментирует Александр Хаимович Горфункель (Философия эпохи Возрождения: Учебное пособие. — Москва: Высшая школа, 1980, с. 341), — обозначающее у него внутреннее мучение, страдание материи, порождающей вещи из своего лона, Беме связывал с латинским «qualitas» («качество»): внутренняя боль, «мука» материи, толкающая ее к действию, к порождению вещей ведет к возникновению качественного многообразия мира. «Мука» материи у Беме — отмечал Ф. Энгельс, есть «в противоположность боли, причиняемой извне, активное начало, возникающее из самопроизвольного развития вещи, отношения или личности, которые подвержены «Qual», и, в свою очередь, вызывающее к жизни это развитие» [Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Том 22, с. 300].
Будучи «образом и подобием Бога», человек по Бёме одновременно есть и «малый мир» (микрокосм), и «малый бог»; он воплощает в себе все мировое, природное и божественное начало во всей его сложности и противоречивости. Зло и добро, «сладкое» и «яростное», сообразные (прекрасные) и безобразные качества борются в человеке, в котором благодаря его свободе выбора они неотделимы одно от другого и способны, находясь в постоянной борьбе, «взаимно превращаемы», обратимы: «Ибо все здесь возможно: доброе так же легко превращается в злое, как и злое — в доброе... Всякий человек свободен, и есть как бы свой собственный бог, превратится ли он в сей жизни в гнев или свет» [Там же, с. 257].
Qual Бога, поясняющая первотолчок творящей воли, отображается в страдательной борьбе и единстве противоположностей природы и человека. «Если бы не было никакой противности в жизни, то не было бы в ней и чувствительности, ни воли, ни действования, ни разума, ни знания» [Там же, с. 299]. В единстве нет ни добра, ни зла, нет противоположности, но нет и действительного существования. Без противоположности невозможно самое существование предметов: «Природа имеет в себе, вплоть до Суда Божия, два качества: одно — приятное, небесное и святое, и другое — яростное, адское и жадное» [Там же, с. 4]. Между ними идет непрестанная борьба, но они неустранимы. Они существуют «в сем мире, во всех силах, в звездах и стихиях, равно и во всех тварях, неразлучно одно в другом, как нечто единое... Двоякий источник, злой н добрый во всех вещах, весь проистекает из звезд... Ибо через двоякий источник свой имеет всю свою великую подвижность, своп ход, бег, течение, побуждение и рост» [Там же, с. 25, 31].
Таким образом, злое начало рассматривается у Беме как неразрывно связанное с благим, как необходимый результат саморазделения, самораскрытия божественной сущности и как обязательное условие существования и движения вещей в мире природы. «Да» и «нет», «добро» и «зло» у него не метафизически противостоящие друг другу начала, а противоположности единого бытия и потому каждого предмета и явления. «Они суть один предмет, но делятся на два начала и два центра... Вне этих двух начал, которые постоянно между собой борются, все предметы были бы ничем, остановились бы, перестали бы двигаться» [Левен В.Г. Якоб Беме и его учение // Вестник истории мировой культуры, Москва, 1958, № 5, с. 73].
Сплот Правоверных создает верифицируемую Архипрограмму бытия сущего, но не по собственному произволу, а по велению-волению исходящего из бездны (Ungrund) высшего долга и высшей красоты творения сущего. Эта бездна-Ungrund — Ничто или Добытие (Добыть) или Забытие (Забыть), а воление-веление пытается Бёме передать словом Qual (мУка, мучение, томление). От этой добытийной бездны, которая скрыта и способна открыться в сердце каждого существа, задаются критерии творения, морали и красоты. Когда Бог-Творец Элохим (буквально «множество высших сил», ср. Аллах) творил мир сущего, он сообразовывал сотворенное не просто с Архипрограммой, но с заданным «оттуда» критерием высшей Красоты и удовлетворенно констатировал — «И увидел Бог, что это хорошо».
Чтобы сотворить какое-либо сущее из Ничто, должен творец уничтожить Нечто в себе, свершить жертвоприношение. «Пока не требует поэта К священной жертве Аполлон, В заботах суетного света Он малодушно погружен; Молчит его святая лира; Душа вкушает хладный сон, И меж детей ничтожных мира, Быть может, всех ничтожней он. Но лишь божественный глагол До слуха чуткого коснётся, Душа поэта встрепенётся, Как пробудившийся орёл» (Пушкин А.С. Поэт, 1827). Алтарем акта творчества как жертвоприношения предстает «образ» (эйдос, идея), и откуда эйдос и система эйдосов как основа мироздания и человеческого действия?
Три момента мироздания и человека удивляют и заставляют думать — «звездное небо надо мной и моральный закон во мне» (Кант) и третий красота (точнее «наслаждение тем, что человек считает прекрасным», сюда же относится любовь в сопряжении с сексуальным оргазмом). Тело, дух и душа микрокосмоса-человека соотносятся с этими тремя моментами, которые взаимопринадлежат, так что красота осеняет творение, и само древнегреческое слово «космос» означает «красота» (ср. косметика). Все три момента «не отсюда», поскольку их «первотолчок» задан «оттуда», а не от посюсторонней Архипрограммы (Слово-Логос, Которое «в Начале»). До/за «неба» и «тела» — число («Ты все расположил мерою, числом и весом» Книга Премудрости Соломона 11:21), до/за «морали» и «духа» — долг, до/за «любви» и «души» — красота. Долг, число и красота задают мотивацию, матрицу и верификацию творения сущего, самодвижения-самореализации Архипрограммы бытия сущего с её самосогласованной системой опорных подпрограмм, коих можно назвать «опорными образами» (прообразами, архетипами, прототипами, Urbild по Канту, гештальтами, эйдосами или идеями). Учитывая, что исходная Qual предполагает взаимосопряженность рая и ада.
Акт творчества соотносится с опорными образами. Сотворенное сущее может быть как сообразным (прекрасным, благим), так и безобразным (извращённым, зловещим). Путь от бытийного прообраза к его воплощению в сущем, от «требования Аполлона к священной жертве» к «душа поэта встрепенется» и к художественному произведению на выходе акта изучается наукой эстетикой. Выделяются три этапа творческого акта — отображение, воображение, изображение.
Советские эстетики, как и ряд иностранных, отмечают интенциональный характер акта творчества, наличие «преимущественного предмета» внимания художника. Так, Владимир Александрович Разумный пишет в главе «Преимущественный предмет отражения в искусстве социалистического реализма» своей книги «О партийности искусства (Полемические очерки)» (Москва: Изобразительное искусство, 1971):
«Выделяя понятие преимущественного предмета отражения, мы подчеркиваем несовпадение объекта и предмета в искусстве. Если объектом художественного творчества в материалистической эстетике считается весь реальный мир, то предметом творчества является мир, преобразуемый практической деятельностью человека; иными словами, общественная практика оказывается не только основой художественного познания, но и его реальным предметом. Общественная по своему характеру, эта практика оказывается действенным определителем того, что »нужно« художнику в действительности, на чем он сосредоточивает свое внимание, что он видит своим художественным взором. А »видит« он далеко не все из того, что находится в поле его зрения: он в чем-то ограничен объективно» (с. 124).
Какой преимущественный исходный объект отображает творящий субъект? Владимир Разумный упоминает выше «весь реальный мир». Мартин Хайдеггер 9 июня 1938 года в «Время мирообраза» (Die Zeit des Weltbildes, в переводе Владимира Бибихина «Время картины мира») усматривает в «мирообразе» субъектного человека Запада основу художественного и научного творчества Нового Времени и отмечает различие между древнегреческим «эйдосом» и новоевропейской «картиной» /Продолжу завтра/
Луг с цветами и твердь со звездами —
Всё проклятье своей красоты?
И коварнее северной ночи,
И хмельней золотого аи,
И любови цыганской короче
Были страшные ласки твои…
И была роковая отрада
В попираньи заветных святынь,
И безумная сердцу услада —
Эта горькая страсть, как полынь!