Без скачка смысла нет эволюции речи

Виталий Витальевич Глущенко пытается развить палеопсихологический подход моего наставника Бориса Фёдоровича Поршнева к изучению начала человеческой истории, к возникновению речи — см. мою ЖЖ-заметку «Начало истории остается загадочным» (https://skurlatov.livejournal.com/6554482.html 7 мая 2022 года). Загадочен скачок от суггестии-контрсуггестии-интердикции к опорному смыслонесущему образу, что породило первобытную живопись и скульптуру. Искусственный интеллект может моделировать-имитировать речевую коммуникацию, но не смысловое общение. Человеческое дитя уже обладает врождёнными предпосылками прорваться к речи, если растет в человеческом обществе, а вырастающий вне человеческого общения остается неизлечимым «маугли». Щенята, котята, обезьянки, птички и прочие животные, вырастая в домашних условиях и постоянно общаясь с хозяином, вроде могут «соображать», но не могут преодолеть дарованную человеку планку «богоподобия».

И не труд создал человека, а человек создал труд. А вот способность давать имена вещам ставит человека выше всех животных и даже выше ангелов — «Аллах сотворил Адама и научил его именам и названиям предметов, которые будут употребляться в жизни. Затем Он предложил ангелам предметы, связанные с человеческой мыслью и образом жизни, и сказал: «Сообщите Мне имена этих, если вы правдивы в том, что имеете больше прав быть наместниками на земле благодаря вашему поклонению и повиновению Мне и что нет лучше вас»» (Священный Коран 2:31). Ангелы признали, что не обладают способностью давать имена вещам.

Первослово (осмысленный опорный образ) — не от родителей и не от ангелов, а от «искры», вдуваемой человеку и ребенку человеческому свыше — «И вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою» (Тора, Книга Берешит 2:7; Библия, Книга Бытие 2:7). Ниже пишет Виталий Глущенко в своём ЖЖ lenivtsyn следующий текст  https://lenivtsyn.livejournal.com/394954.html (2022-06-11):

Идеальное свойство материи in natura в явлении интердикции*

Все предметы и явления объективной реальности мыслимы, познаваемы — в этом состоит идеальное свойство материи. Правда, идеализм отрицает у материи идеальные свойства: для него, наоборот, материя является одним из «свойств», воплощением идеи. Спор материализма и идеализма разрешится, конечно, совсем не в теории, и тем не менее нельзя обойти вниманием ту особенную роль, которую исследование явления интердикции способно сыграть для усиления в этом споре позиций материализма. Именно в явлении интердикции материя позволяет нам видеть — пусть всего лишь как краткий отблеск, но зато in natura — свое идеальное свойство. Для раскрытия этого тезиса продолжим анализ интердиктивной функции первого слова в онтогенезе человека, начатый Поршневым.

Каким бы ни было первое слово ребенка, оно всегда передает одно и то же отношение, т.е. по сути это одно слово, отражающее невозможность чего-то получить. Во взрослой речи близкое значение выражается словом «нет», — но не тем словом «нет», которое антоним слова «да», а тем «нет», которое антоним слова «есть», т.е. означающим не противоположное согласию несогласие, а противоположное присутствию, наличию чего-либо, отсутствие.

Сделанное замечание крайне важно. Антонимия «да» — «нет», передающая противоположность между утверждением и отрицанием, либо согласием и несогласием, сама по себе подразумевает наличие в сознании какой-то вещи — это всегда утверждение или отрицание чего-то, согласие или несогласие с чем-то. Нельзя утверждать или отрицать, соглашаться или не соглашаться до всякого знания об этой вещи. В этом смысле противоположность «да» — «нет» можно назвать вторичной. Совсем другое дело — противоположность «есть» — «нет». Мы вполне можем констатировать присутствие или отсутствие чего-либо, о чем мы ничего не знаем, какого-то нечто. И можно представить ситуацию, при которой мы бы не знали, что это нечто противостоит или может противостоять каким-то другим нечто, т.е. является вещью в ряду других вещей, так что и сама констатация этого нечто в факте присутствия или отсутствия становится излишней. Таким образом, противоположность «есть» — «нет» первична, она до вещи.

Механика появления первого слова, описанная Поршневым, такова: ребенок тянется к какому-то предмету (первостепенную важность общения с миром для него в этом возрасте имеет тактильный контакт), но ему этот предмет ощутить не позволяют, и в речи присутствующих при этом взрослых звучит слово, которое ребенок повторяет как своеобразную замену неполученному предмету. Это слово закрепляется в качестве «звукового комплекса», который ребенок будет издавать всякий раз, переживая лишение, отсутствие чего-либо. Это и есть интердиктивная функция первого слова — единственная его функция.

«Почему чаще других первым словом оказывается “мама”? Потому что самым частым и самым сильным “нельзя” в этом возрасте является отказ в материнской груди (а также отказ ребенку, тянущемуся к матери на руки) и произносимое кем-либо слово “мама” нередко может совпасть во времени с таким отказом и с моментом наступления зрелости соответствующих нейрофизиологических структур головного мозга. Слово “мама” и будет выражать отказ, запрещение. Однако то же самое может случиться, когда ребенку дают послушать тиканье часов и произносят при этом “часы”, но не дают их ему в руки; он произнесет “часы”, и это будет выражением запрета, так что родные вполне могли бы теперь всегда вместо “нельзя” произносить “часы”» [1].

Здесь мы можем заметить, что сам Поршнев больше обращает внимание на выражение первым словом отказа, запрещения, «нельзя», а не отсутствия или лишения чего-либо. Такое предпочтение понятно, если вспомнить, что в противоположность большинству исследователей глоттогенеза, рассматривавших проблему в ракурсе «человек — среда», он взялся рассмотреть ее в ракурсе «человек — человек». Однако, не оспаривая в первом слове элемента запрета, мы все же поставим в центр внимания именно элемент отсутствия, поскольку иначе останется риск понимания первого слова в уже речевом смысле — как запрещающего знака, т.е. имеющим и суггестивную, а не только интердиктивную функцию. Таково слово «нельзя» в речи взрослого человека, которое вовсе не аналогично первому слову ребенка, еще не перешагнувшего порог речи.

Поршнев и сам настаивает на том, что первое слово «не является “знаком” какого-либо предмета или действия, не имеет “значения”», — следовательно, не имеет и значения запрета, — оно вообще «еще не принадлежит к речевой деятельности» [2]. Скорее, о нем можно было бы сказать, что это слово — действие, замещающее собой другое действие, невозможное для выполнения, действие с отсутствующим предметом. Служа заменой тактильного контакта с недоступным для ребенка предметом, оно предохраняет его от фрустрации.

В некотором смысле функционально ближе к первому слову в онтогенезе команда запрета, которую дрессировщик адресует животному («нельзя», «фу»), однако есть существенная оговорка. В случае команды дрессировщика мы действительно имеем интердиктивный сигнал, обращенный напрямую к рефлексу, но только в этом случае для самого животного запрет вовсе не является словом: мы не можем представить себе собаку, говорящую сама себе «фу» (звуками или жестом) всякий раз, когда она не имеет возможности получить какую-то вещь. В отличие от команды дрессировщика, первое слово ребенка, хотя и не принадлежит еще к речевой деятельности (речь появится, когда возникнут отношения между словами), все-таки уже слово — «продолжение в социальном теле» [3] человеческой особи. Собственно, первое слово уже и не просто интердикция, а «интердикция интердикции» — контринтердикция, т.е. уже не просто команда «нельзя», но в то же время и преодоление этой команды. Первое слово потому и предохраняет ребенка от фрустрации, что то, чего нет, все-таки есть — в самом этом слове.

Итак, к сделанным ранее выводам мы можем добавить следующий: явление интердикции возникает в прямой связи с объективной противоположностью между наличием и отсутствием («есть» — «нет») чего-либо и имплицитно несет в себе эту противоположность. Теперь перед нами задача: из этого объективного отношения вывести субъективность, позволившую развиваться социальности. Для этого рассмотрим логическую выкладку, в которой буквами обозначим нарастающий ряд вещей:
есть А — нет А;
есть Б — нет Б;
есть В — нет В;
и т.д.

В правом столбце перечисляются отсутствия А, Б, В..., которые «материально» совершенно идентичны друг другу. Отсутствие — пустое место, оно равно самому себе, что бы на его месте ни отсутствовало. Таким образом отсутствие мы можем представить посредником между двумя абсолютно разными вещами. Но в то же время, если необходимо А, то может ли Б его заменить? Нет. И в этом смысле отсутствия уже не равны друг другу: «нет А» — совсем не то же самое, что «нет Б». Их (А и Б) нет в наличной объективной реальности, их нельзя в данный момент ощутить, но они различимы между собой, отражают разнообразие мира, и стало быть, они есть информационно [4].

Итак, активное, деятельное отсутствие — «нет» и «есть» одновременно — соответствует тому, что в палеопсихологии называется интердикцией. Это отсутствие, которое существует и отражается нервной системой как особое действие. Мы уже отметили, что эта сторона интердикции раскрывается перед нами лишь в более сложном явлении контринтердикции, которого не встречается в природе до человека, но ясно, что прежде чем раскрыться, оно должно уже заранее скрыто существовать в интердикции. И в самом деле, уже в простейшей интердикции первого уровня «отмена» рефлекса подразумевает его скрытое «где-то» существование. А поскольку, как уже было сказано, отсутствие может служить посредником между совершенно разными, никак не связанными между собой вещами, постольку мы видим уже в интердикции предстоящее второй сигнальной системе непосредственное осуществление связи всего со всем.

Так, прежде чем ощутить мир вещей во всем его разнообразии, объективную реальность мира, человек начинает ощущать в нем отсутствие вещей. Таким образом, нарушая синкретическую гомогенность отражения мира первой сигнальной системой, интердикция закладывает предпосылку для появления субъективности: приоткрывает перед человеком некое «идеальное пространство», в котором еще ничего нет, но которому далее предстоит заполняться представлениями, образами, понятиями, значениями, смыслами. Без этого «идеального пространства» социальная жизнь была бы невозможна.

Итак, в интердикции, которая не принадлежит сама сфере «духа» и является «высшей формой торможения позвоночных» [5], т.е. явлением из области биологии, материя демонстрирует свое идеальное свойство познаваемости (мыслимости) в виде объективной неравнозначности отсутствий А и Б. Перед человеком высвечивается то идеальное, которое изначально имеет в себе материя.

Разумеется, что идеальное здесь — еще не идея в полном смысле слова. Идея — это всегда идея чего-то, как бы абстрактна она ни была, а здесь идеальное, скорее, можно было бы назвать «идеей идеи», местом под идею, которое, в отличие от действительной идеи, неустойчиво и скрывается, как только ситуация «нет А» сменяется ситуацией «есть А». Чтобы идеальное не исчезало, ситуация «отсутствия» должна закрепиться, или, другими словами, — заодно возвращая проблему в физиологическую плоскость, — ультрапарадоксальное состояние должно приобрести инертность, устойчивость. Этот метаморфоз неоантроп однажды пережил в филогенезе и всякий раз переживает в онтогенезе вместе с приобщением к речи, которая предоставляет ему не только необходимое идеальное пространство, но и материал для формирования мира идей, являющегося одновременно продуктом и предпосылкой социального развития.

[1] Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии). — СПб.: «Алетейя», 2007. С. 234.
[2] Там же.
[3] Там же, с. 31.
[4] Урсул А.Д. Отражение и информация. — М.: «Мысль», 1973, с. 40. Необходимо отметить, что мы категорически против отождествления «идеи» и «информации», но здесь перед нами тот редкий случай, когда эти понятия действительно сближаются. Идея всегда содержит в себе качественный, оценочный, субъективный момент, в отличие от объективной по своей природе информации, она всегда ad hominem, но в данном случае качественно само раскрытие для человека «информационного поля».
[5] Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии). С. 232.

* Текст представляет собой извлечение из моей книги: Глущенко В.В. Рождение человечества. Начало человеческой истории как предмет социально-философского исследования. СПб.: "Алетейя", 2020. С.80-84.

МЕТКИ: Поршнев, биология, палеопсихология, физиология высшей нервной деятельности